— Рэм… Я…
— Моя… — Вибрация голоса проходит сквозь неё, становясь тем, чего не хватало.
Она кончает мне в рот. Длинно. С мощной, крупной дрожью, которая зарождается где-то в глубине её бёдер и тяжёлой волной прокатывается по всему телу. От этой волны её спина дугой отрывается от матраса, а пальцы в моих волосах сжимаются до искр из глаз. И она стонет моё имя, хриплое, сломанное, вывернутое наизнанку.
От звука этого имени я с силой вжимаюсь горячим лбом в её бедро и судорожно дышу через плотно стиснутые зубы. Потому что я сам на грани. На самом обрыве. Я мог бы кончить прямо сейчас, в эти секунды, без единого физического прикосновения, просто от звука её сорванного голоса, от того, как моё имя звучит в её мокром рту. И я не кончаю только потому, что для этого потребовалось бы отвлечься, закрыть глаза. А её лицо сейчас — разомкнутое, сияющее, ослепительно мокрое, без единого следа привычного стыда — это единственное в мире, на что я хочу смотреть.
Она медленно затихает. Судороги сменяются мелкой, расслабленной дрожью. Я поднимаюсь к ней, по дороге оставляя влажные поцелуи: на подрагивающем животе, на рёбрах, на груди, на шее, в мокрый висок. Ложусь рядом на бок и собственнически притягиваю её к себе. Она слепо утыкается пылающим лицом мне в грудь. Её влажные ресницы щекочут мою кожу. Всё её тело абсолютно расслабленное, текучее, почти невесомое. Как будто из неё вытащили жёсткий каркас, и осталась только эта тёплая, часто дышащая оболочка, которая идеально, как деталь пазла, вписывается в пространство между моими руками.
Мой каменный член плотно прижат к её бедру. Горячий, пугающе твёрдый, болезненно пульсирующий. И мне от этого физически, невыносимо мучительно. Но сейчас мне намного важнее её лицо, которое я вижу краем глаза: румяная щека расплющена на моей груди, глаза закрыты, уголок искусанных губ приподнят в умиротворённой полуулыбке. От вида этой полуулыбки у меня происходит что-то странное с дыханием — рёбра расширяются для вдоха и больше не возвращаются на место. Я жадный до этого зрелища. Мне его отчаянно мало. Мне нужно видеть это завтра. И послезавтра. И через месяц. И от этой непрошеной мысли о протяжённости во времени, от спокойного «через месяц», мне становится одновременно невероятно тепло и жутко страшно.
— Ты жива? — Мой голос напоминает звук рвущегося брезента.
— Спорный вопрос, — невнятно бормочет она прямо мне в ключицу. — Ты только что уничтожил мне какую-то жизненно важную зону мозга. Кажется, я физически не смогу самостоятельно спуститься по этой жуткой лестнице.
— Понесу.
Она смеётся. Тихо, хрипло, вибрируя смехом прямо в мою грудную клетку. И этот звук расходится по моим рёбрам, как тёплые круги по воде, достигая самого сердца. Мне хочется держать её вот так, в кольце рук, ещё час. И два. И всю ночь. И никогда больше не отпускать. Потому что впервые пустая квартира, пустой холодный дом, пустая комната перестали быть моим нормальным агрегатным состоянием. Моя «норма» — это теперь она. На моей груди. С мокрыми ресницами и этой полуулыбкой.
Мне точно конец.
Тишина. За окном оглушительно стрекочут сверчки. Луна сместилась и теперь лежит на дощатом полу ровным, тёплым косым четырёхугольником. Внизу, в беседке, Санёк лениво перебирает струны — тихо, без определённой мелодии, просто перекатывая пальцы по гитаре.
Её здоровая рука начинает медленно, задумчиво бродить по моему телу. Скользит по ключице, очерчивает грудную мышцу, надолго задерживается на татуировке на рёбрах.
— Что это?
— Волк, — спокойно отвечаю я, глядя в потолок. — Самая первая татуировка. Мне было девятнадцать, мастер в хлам пьян, я абсолютно трезв. Результат оказался парадоксально лучше, чем ожидал любой из участников процесса.
Её тонкий палец скользит дальше, к предплечью. Туда, где выбито сложное переплетение механизмов, шестерёнок и цепей, сквозь которые прорастают тяжёлые бутоны.
— А это?
— Мотор и пионы. Хотел совместить на коже вещи, которые в реальности считаются несовместимыми.
— Зачем?
Потому что это любимые цветы мамы, но я не хочу об этом говорить. Не в этот момент.
— Это очень долгая история, Камилла. И я обязательно расскажу тебе её. Но не сейчас. Потому что прямо сейчас я хочу, чтобы ты продолжала водить своим пальцем по моей коже. И если я начну говорить, мне придётся сосредоточиться на словах, а не на твоих прикосновениях. А меня такой расклад категорически не устраивает.