— А потом в твоей жизни появился микрофон, — говорю я, и это звучит не как вопрос, а как констатация факта.
— Да, — в её голосе скользит тёплое, искреннее удивление от того, что я всё понял без долгих объяснений. — Панда появилась из абсолютного ниоткуда. Наверное, потому что общения не хватало. И вдруг оказалось, что я могу быть громкой. И дерзкой, и наглой, и живой. Но только прячась за нарисованным аватаром и большими наушниками. И только с теми людьми, которые понятия не имеют, кто я в реальности.
— Ты и без этого чёртова микрофона громкая, Камилла, — твёрдо говорю я. — Без анимешного аватара. Без наушников. Вот прямо сейчас, в этой самой комнате. Я только что это слышал.
— Не в этом же контексте! — Она возмущённо приподнимается и бьёт меня кулаком здоровой руки в плечо. Её щёки полыхают пожаром. Я со смешком перехватываю её запястье и целую сбитые костяшки. Она мгновенно затихает и смотрит на меня. И на её лице снова то самое выражение, от которого у меня перехватывает дыхание: звенящее счастье, густо смешанное с инстинктивным недоверием к этому счастью.
— Сначала стримы не приносили денег. Учебу оплачивала мама, аренду тоже. А потом три работы дали о себе знать, и у мамы начались проблемы со здоровьем. Я поделилась со зрителями, и оказалось, что всё это время они готовы были меня поддержать монетой, просто я не давала возможности. А я просто не знала как. Лиза помогла настроить монетизацию, и вот я уже самостоятельная, благополучно обеспечивающая себя единица. Я стараюсь поддерживать маму, она всё ещё работает, но теперь в одном месте, а не в трёх. На лечение хватает, и ей лучше, но здоровье это не то, что можно вернуть просто закинувшись таблетками.
Она замолкает, и я вижу, как ее брови сходятся на переносице.
— А Лиза это…
Лицо расслабляется.
— Моя подруга. Единственный человек в мире, которому я доверяла до появления тебя, — тихо продолжает она, опуская тяжёлую голову обратно мне на грудь. — Три года дружбы в сети, ни одной встречи в реале. Она живёт где-то в Сибири, так что у нас разные часовые пояса, много играет в игры и у неё биполярное расстройство или что-то вроде того, она сама не знает. Поэтому иногда она выпадает. Из общения. И вообще. Но независимо от состояния она всегда заботливая. И она была первой, кто жёстко сказал мне, что сталкер в чате — это совсем не комплимент. Что нормальные, адекватные люди после бана просто уходят, а не создают десятый аккаунт. И что я обязана завести папку и фиксировать каждый шаг этого урода.
— Умная. Передай ей моё уважение.
— Мне кажется, она бы тебя одобрила. Потому что ты молча берёшь и делаешь, а не раздаёшь пустые обещания. А Лиза люто ненавидит обещания.
— Я тоже, — говорю я. И это чистая, дистиллированная правда, которую я никогда в жизни не формулировал вслух. Но именно она объясняет всю мою искорёженную жизнь после семнадцати лет. — Обещания — это просто сотрясание воздуха. Слова — это пыль.
Она замолкает. Секунду, другую её палец задумчиво рисует на моей груди маленький неровный круг. Потом ещё один. А затем её рука начинает очень медленно, почти крадучись, двигаться ниже. По напряжённому животу, по жёсткой линии волос. И задерживается на самом краю тугой резинки моих боксеров. Я физически чувствую, как мой живот непроизвольно, до боли втягивается. Всё моё тело натягивается, как струна, готовая лопнуть. И член, который только-только начал успокаиваться и опадать, мгновенно, рывком наливается кровью заново. Как будто между моим воспалённым мозгом и её маленькой рукой проложен прямой, оголённый высоковольтный провод.
— Ты до сих пор одет, — невинно замечает она. И в её голосе звучит такое тихое, наигранное возмущение, что я мгновенно узнаю эту интонацию. Это её коронное «невыносимый», только теперь переведённое на язык интимных претензий.
— Ты абсолютно права. Это вопиющая, недопустимая несправедливость.
Звенит пауза. Её тонкие пальцы легко скользят по краю резинки. Не ныряя внутрь, не пересекая черту. Просто дразняще обозначая территорию. И замирают. Нерешительность. Я считываю её малейшие колебания кончиками своих пальцев, которые всё ещё лежат на её обнажённой пояснице: микроскопическую дрожь мышц, натяжение связок в предплечье, паническую готовность в любую секунду отдёрнуть руку.
— Можно? — шепчет она. Очень тихо. И в этом одном-единственном коротком слове спрессовано всё, что она сейчас мучительно преодолевает: и липкий стыд, и животный страх сделать что-то неправильно, и въевшаяся под кожу привычка ничего не просить и ничего не хотеть.
— Камилла, — отвечаю я. Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос прозвучал ровно и ободряюще, хотя во мне сейчас не осталось ничего ровного — только пульсирующий жар. — Ты можешь делать со мной абсолютно всё, что только придёт в твою красивую голову. Я весь — твоя личная территория. Без каких-либо ограничений.