— Я не думаю, — вырывается у меня раньше, чем успеваю сообразить, что вообще несу.
— Заметно. У тебя курсор стоит на одном месте уже минут десять.
Поворачиваю голову. Он сидит через стул и смотрит вроде бы в свой экран, но взгляд направлен не в центр монитора, а левее. В мою сторону. Он читает мой экран периферийным зрением, вот наглость.
— Ты читаешь мой экран?
— У тебя шестнадцатый шрифт. Не читать сложнее.
Шестнадцатый, потому что к вечеру устают глаза. Не обязана оправдываться. Даже мысленно.
— Можно отвернуться.
— Можно. Но тогда я не узнаю, что ты за всё время написала полтора абзаца про эмпатию и застряла. — Он наконец поворачивается, и в тёмных глазах тот ленивый прищур, при котором не разберёшь, издевается или ему правда интересно. — Эмпатия — сложная тема?
— Для тебя, видимо, непосильная.
— Видимо. Я же сел рядом, не спросив. Антиэмпатия в чистом виде.
Он ещё и самокритичный. Прекрасно. Теперь на него даже злиться неудобно.
— Я думала, ты сел к розетке.
— К розетке, — повторяет он, и уголок рта ползёт вверх. — Которая оказалась рядом с девушкой, у которой двенадцать слов в минуту и привычка вздыхать на каждом удалении. Не самый тихий сосед по столу, если честно.
— Я не вздыхаю.
— Три раза за последние пять минут. Первый, когда стёрла предложение. Второй, когда начала то же предложение заново. Третий только что, когда я это сказал.
Открываю рот, и он не ждёт, пока я его закрою:
— И печатаешь ты не двенадцать, я преувеличил. Точнее преуменьшил. Скорее пятнадцать. Но с такими паузами между словами средняя падает.
— Ты засекал мою скорость печати?
— Мне скучно. Ты развлечение.
Вот это слово и прилетает точно в цель. Развлечение. Даже не обидно, злит, причём злость конкретная, адресная.
— Рада, что моя работа тебя забавляет. Может, станцевать? Или хватит того, что я дышу в полуметре?
Он смотрит на меня, и ухмылка сходит, не разом, а медленно, как темнеет вечером. Под ней оказывается другое лицо, без иронии, без прищура. Внимательное. И глаза смотрят не мимо, не сквозь, а на меня.
— Достаточно, — говорит он.
И что мне с этим делать. Это не подкол, подколы у него звучат иначе. Голос тот же, ровный, но без ухмылки слово весит по-другому, будто он ответил не мне, а себе, и сам от ответа не в восторге.
За стеллажом кто-то кашляет. Лампа гудит. До меня доходит, что пора уходить, секунд на десять позже, чем следовало.
Сгребаю ноутбук с зарядкой в охапку, хватаю рюкзак, встаю, стул мерзко скрипит по полу.
— Ты всегда такой? — спрашиваю уже стоя, и голос не подводит, хотя внутри всё ходуном.
— Какой?
— Невыносимый.
— Только по будням. По выходным терпимый. Иногда даже приятный. Но это не точно.
Фыркаю. Вслух. Сама слышу этот звук, короткий, предательский. Я фыркнула на его шутку. При нём. Поздравляю, Камилла.
Иду к двери, быстро.
— Розеток тут штук восемь, — бросаю через плечо, потому что последнее слово должно остаться за мной. — Садиться сюда было необязательно.
— Девять. Есть еще одинокая, за вторым стеллажом слева, ты пропустила.
Ещё шаг.
— Но там скучно.
Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.
Там скучно. Выходит, здесь ему не скучно. Здесь у него полтора абзаца про эмпатию, вздохи на каждом удалении и девушка со скоростью печати пятнадцать слов в минуту.
Хочется развернуться и выдать что-нибудь ледяное, чтобы вернуть мир в исходное положение. Только в горле стоит комок, а в голове это его «достаточно» без ухмылки, и оно никак не клеится со «скучно». Два слова от одного человека, и я не могу решить, который из них настоящий: тот, что хронометрирует мою печать от скуки, или тот, у которого на мгновение не оказалось ни одной маски.
Выхожу. В коридоре прислоняюсь к стене и стою, пока не выравнивается дыхание и не отпускает пульс в горле. Скулы горят, уши тоже. А глубоко внизу, в месте, которое я отказываюсь называть, тянет. Не больно. Тепло. И вот это тепло бесит меня больше всего остального.
Вечером звоню Лизе. Собиралась не звонить, но она пишет «как день», и меня прорывает, минуты на две.
— ...и он пересел! К моему столу. Через один стул. «Тут розетка рабочая», будто там одна розетка на всю библиотеку и он нашёл последнюю, а их девять, Лиз, я потом посчитала, и он тоже считал, представляешь, и...
— Мил.
— ...и он видел, что я смотрела на него, и сказал об этом в лицо, с каменной рожей, будто так и...
— Мил.
— Что?
— Ты трижды сказала «невыносимый» и дважды описала его руки.
Тишина. Слышно, как Лиза пьёт, ставит кружку.
— Его руки были у меня перед носом, Лиз. Он печатал. Я случайно...