— Мила… — Мой голос с треском рвётся. — Я близко. Слишком близко.
— Хорошо, — спокойно говорит она. И не замедляется ни на долю секунды. Не убирает влажную руку. Наоборот, грациозно приподнимается на локте и смотрит на меня сверху вниз. С таким выражением лица, в котором не осталось ни грамма, ни тени прежнего стыда. Только это тёмное, дьявольское любопытство и что-то очень похожее на осознание собственной власти.
Она знает. Она прекрасно знает, что я сейчас полностью, безраздельно в её руках, и в прямом, и в переносном смысле. И ей это безумно нравится. А мне до одури нравится то, что это нравится ей. От этого двойного, замкнутого друг на друге знания мне окончательно наступает конец.
Я кончаю. Прямо на собственный живот. С длинным, глухим, рваным стоном, который из последних сил давлю в себе, до боли упираясь затылком в подушку. Она не останавливается — продолжает плавно, обволакивающе двигать рукой. Мягче, медленнее, бережно выжимая из меня последнюю, затухающую пульсацию. Я тяжело накрываю её перепачканные пальцы своей ладонью и мягко останавливаю. Потому что сейчас каждое её прикосновение балансирует на той тончайшей грани, где запредельное удовольствие и чистая боль становятся неразличимы.
Лежу. Хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Потолок с тёмными балками медленно плывёт перед глазами.
Мила заворожённо смотрит на свою руку. На мокрые пальцы. На густые белые капли, остывающие на моём животе. И на её лице — выражение, от которого у меня снова болезненно сжимается грудная клетка. Там нет ни капли стыда. Ни тени отвращения. Только искреннее удивление и что-то очень похожее на тихую, острую гордость. Я с трудом дотягиваюсь до края простыни. Тщательно вытираю ей руку. Затем себя.
Она доверчиво ложится на меня — целиком, наваливаясь всем своим лёгким телом, удобно пристраивая острый подбородок на моём плече. Я крепко обхватываю её обеими руками. Она такая лёгкая, невероятно тёплая и пугающе настоящая. Я чувствую, как её маленькое, сумасшедшее сердце бьётся прямо в мою грудную клетку. От этого птичьего стука мне хочется намертво врасти в этот матрас и больше никогда, ни при каких обстоятельствах не выходить из этой комнаты. С этого пыльного чердака. Из этой бесконечной ночи.
Я жадный. Я ненасытный до этого зрелища — до её разгорячённого, счастливого, абсолютно бесстыдного лица. До мягкой полуулыбки, которая приклеилась к её искусанным губам, до закрытых глаз и слипшихся, мокрых ресниц. Мне мало. Мне будет мало всегда. И это пугающее, тяжёлое слово «всегда» впервые за всю мою взрослую жизнь больше не вызывает паники. Наоборот, прямо сейчас оно кажется мне единственным словом в словаре, которое вообще имеет хоть какой-то смысл.
Тишина. Оглушительно стрекочут сверчки за окном. Внизу Санёк наконец-то перестаёт мучить гитару, и тишина вокруг нас становится плотной, осязаемой, объёмной. В ней остаётся только её мерное дыхание, мой замедляющийся пульс и тихий шелест ветра в яблонях.
Её тонкий палец начинает вырисовывать ленивые, бессмысленные круги на моём обнажённом плече. И каждый этот невесомый круг проходит по моим оголённым нервам, как тёплый, согревающий ток.
Я молчу. Молчу, потому что поперёк горла встаёт то, что физически не позволяет мне вытолкнуть наружу ни звука. Это не ком слёз и не мышечный спазм. Это слова. Три штуки. Простые, короткие, затасканные миром слова, которые я не произносил всерьёз ни разу в своей чёртовой жизни. И сейчас они давят на мои голосовые связки с такой сокрушительной силой, от которой у меня предательски, горячо мокнут глаза. Я крепко прижимаю её к себе и долго целую в макушку. Глубоко вдыхаю запах её спутанных волос — дикую смесь сладкой мяты, солёного пота, прохлады озёрной воды и горького дыма.
Она не открывает глаз. Через минуту её дыхание плавно замедляется, становится глубоким и ровным. Её расслабленное тело тяжелеет на моей груди, пальцы на плече замирают, так и не дорисовав очередной круг. Я понимаю, что она проваливается в сон.
А я не сплю. И даже не собираюсь. Я лежу, монотонно, успокаивающе глажу её тёплую спину — от шеи до самой поясницы, пересчитывая позвонки, — и неотрывно смотрю в потолок. На потемневшие деревянные балки. На серебряную нить паутины в углу. На лунный прямоугольник, который медленно, миллиметр за миллиметром ползёт по доскам пола.