Он не просыпается. Только глубоко, хрипло вздыхает и притягивает меня к себе ещё крепче. Его рука на бедре собственнически ползёт выше, на талию, на рёбра, и сжимает меня с такой силой, что я слышу, как под нами жалобно скрипят пружины.
Мне нужно в туалет.
Мысль максимально прозаическая и приземлённая, с хрустом разрушающая всю хрустальную поэтику момента. Но полный мочевой пузырь не считается с высокой поэтикой. Я начинаю аккуратно, по миллиметру выпутываться из его объятий, и на деле это оказывается задачей уровня ювелирной сапёрной работы: каждый раз, когда я сдвигаю одну его тяжёлую руку, вторая тут же компенсирует это, сжимая меня ещё крепче. Как будто его тело жёстко запрограммировано на удержание, и никакой сон не способен эту программу обнулить. Мне приходится сдвигать его предплечье по сантиметру, каменеть, ждать, пока дыхание снова выровняется, и двигаться дальше. Вся эта спецоперация занимает минуты три, и за эти три минуты я успеваю с улыбкой подумать, что выпутаться из его рук в сто раз сложнее, чем в них попасть. И что это абсолютно правильно. И что мне это безумно нравится.
Встаю. Холодный шершавый дощатый пол обжигает босые ступни. Мои ноги ватные и непослушные, словно вчерашняя ночь вытащила из них все кости и забыла вернуть обратно. Между ног ощутимо тянет, не больно, но этот сладковатый интимный дискомфорт заставляет меня по-новому осознавать собственное тело. Я не знаю, как к этому относиться, поэтому просто фиксирую ощущение в памяти и иду дальше.
Натягиваю бельё. Его безразмерную футболку, которая насквозь пропахла им, раскалённым металлом, хвоей, старой кожей и мужским потом. Я поднимаю ворот прямо к носу и жадно вдыхаю, стою так секунду, как полная идиотка, втягивая запах мужчины, который спит на расстоянии двух метров от меня. И мне не стыдно. Ни капли не стыдно за то, чего хочет моё тело.
Вещи. Вчера ночью, возвращаясь с озера, мы не стали их надевать. Точнее, у нас была острая, жгучая, обоюдная потребность не одеваться. Мы шли через тёмный двор: я в одном белье и его футболке, он в одних джинсах. Я тихо смеялась, он прижимал палец к моим губам, а сосновые иголки больно кололи ступни. Кажется, я оставила свои джинсы и кроссовки на скамейке у калитки, или где-то рядом в траве, точнее не помню, потому что в тот момент гравитация перестала для меня существовать.
Спускаюсь по крутой лестнице. На первом этаже пахнет остывшей золой из камина, нагретым деревом и чем-то неуловимо сладким, кажется, яблоками. Утреннее солнце льётся через пыльные окна густыми косыми столбами.
Туалет маленький, выстывший за ночь, с массивной деревянной дверью на железной щеколде и крошечным оконцем, за которым качается цветущая ветка яблони. Смотрю на эту яблоню, а яблоня смотрит на меня. Между нами раннее утро, звенящая тишина, медовый запах цветов и абсолютно абсурдная, немотивированная, распирающая грудь радость.
Затем выхожу на крыльцо и замираю на месте.
Свора спит. Лёха и Кир вырубились за столом. Лёха сложил мощные руки на столешнице и опустил на них голову. Кир привалился затылком к стене, опасно балансируя на стуле, длинные ноги вытянуты, руки скрещены на груди, а лицо сейчас расслабленное и непривычно молодое. Дэн спит на улице, под навесом беседки, на старом продавленном диване. Он укрыт тяжёлой кожаной курткой Рэма, которую, видимо, ночью стянул с перил; одна нога свешивается до самой земли, вторая нелепо задрана на подлокотник. Санёк спит на заднем сиденье своей машины, дверь приоткрыта, из неё торчит кроссовок и пыльный угол пледа. Маратик устроился на переднем пассажирском: спинка откинута до упора, руки аккуратно сложены на животе, рот закрыт, дыхание ровное, а выражение лица даже во сне выглядит пугающе собранным.
Я стою на крыльце, и моё лицо начинает гореть огнём. Я отчётливо понимаю, что они спят так, только потому что мы с Рэмом заняли чердак, единственную нормальную спальню с кроватью. А в комнату на первом этаже они уложили Аню, потому что она девушка и ей нужен комфорт. Они поступили так просто потому, что они такие, и ни один не сказал ни слова поперёк.
Мне одновременно невыносимо стыдно и бесконечно благодарно, и благодарность вытесняет стыд. Я думаю о том, что если когда-нибудь в этой жизни смогу отплатить им хоть чем-то, то сделаю это не задумываясь.
Лёха медленно, тяжело поднимает голову. Его сонные глаза безошибочно находят меня на крыльце. Он коротко кивает, один раз, едва заметно, тем же скупым мужским движением, которым вчера вечером кивал Рэму. Я так же серьёзно киваю в ответ. Он опускает тяжёлую голову обратно на руки и закрывает глаза. Весь наш диалог занимает полторы секунды и не содержит ни единого звука.