Я нахожу свои вещи на скамейке у калитки. Джинсы аккуратно сложены стопкой, кроссовки ровно стоят рядом. Я точно помню, что не складывала их вчера. Скорее всего, Аня подобрала их в траве и положила сюда, тактично не комментируя.
Натягиваю холодные джинсы, всовываю босые ноги в кроссовки.
На столе в беседке стоит мангал с остатками вчерашнего шашлыка. Мясо остыло, застыло, покрылось белыми прожилками жира, стало жёстким и тёмным за ночь. Я беру ледяной шампур и прямо зубами стягиваю кусок. Он резиновый, холодный, насквозь пропахший остывшими углями и вчерашним вечером. И это, клянусь, самая вкусная еда, которую я ела за всю свою жизнь. Я стою в золотом утреннем свете, утопая в мужской футболке и мятых джинсах, с шампуром в руке, жую с набитым ртом и запиваю тёплой, выдохшейся газировкой из открытой бутылки. Мне хорошо. Непозволительно, глупо, до слёз хорошо.
Лиза. Мне жизненно необходимо написать Лизе.
Телефон. Я хлопаю по карманам, и там пусто. На столе нет, на крыльце нет. Я проверяю скамейку, заглядываю под неё, обхожу беседку кругом. И тут же вспоминаю: вчера вечером, когда мы шли к озеру, телефон был при мне, в заднем кармане джинсов. Джинсов, которые Рэм стянул с меня, стоя на коленях. А после того, как мы оделись и вслепую пошли обратно, я даже не вспомнила про карманы, потому что в тот момент в моей вселенной не существовало ничего, кроме его горячей руки, сжимающей мою, и лунной дорожки на чёрной воде.
Я выскальзываю за калитку и иду по той же самой тропинке, мимо огромных сосен с узловатыми корнями, через густой подлесок, где одуряюще пахнет хвоей, смолой и влажной прелой землёй. Утреннее солнце пробивается сквозь кроны косыми прожекторами, в которых золотыми искрами танцует мошкара. Воздух густой, кристально чистый, прохладный. Я дышу полной грудью, и с каждым глубоким вдохом весь мой прошлый животный страх откатывается куда-то далеко, за линию деревьев, за горизонт, в какую-то чужую прошлую жизнь.
Пляж. Мелкий, остывший за ночь светлый песок. Тёмное стекло озера, на котором утреннее солнце лежит слепящей, режущей глаза полосой.
Телефон валяется там, где вчера были наши вещи. Поднимаю. Стряхиваю песчинки. Батарея тридцать семь процентов. Не сдох. Громко выдыхаю.
Сажусь прямо на песок. Озеро передо мной огромное, зеркально-спокойное, с едва заметной рябью от утреннего бриза. Я втягиваю носом воздух, пахнущий водорослями, сосной и влажным песком, и меня мгновенно накрывает воспоминание о вчерашней ночи.
Я до боли закусываю губу. Мне так сладко, что от этого воспоминания по всему телу прокатывается тяжёлая жаркая волна, которая сворачивается внизу живота тягучим пульсирующим узлом. Мышцы там, глубоко внутри, рефлекторно сокращаются. Я чувствую вчерашнюю ночь абсолютно физически, в натянутости собственных связок, в обострённой чувствительности кожи там, где его пальцы оставили следы. Я их ещё даже не видела в зеркале, но знаю, что они горят синяками.
Я счастлива. Мне двадцать лет. Я сижу на пустом пляже в чужой огромной футболке, у меня два сломанных пальца в лангете и телефон в песке, а мужчина, который вчера целовал меня так, что стёр из памяти моё собственное имя, прямо сейчас спит на чердаке и жадно комкает простыню, потому что больше не чувствует моего тепла. Я счастлива. Мне не стыдно. Мне больше не страшно. Это абсолютно новое, неизведанное агрегатное состояние, в котором я хочу остаться навсегда.
Открываю чат с Лизой. Быстро набираю: «Лиз. Я в абсолютной безопасности. И я хочу рассказать тебе кое-что, но ты должна пообещать мне, что не будешь кричать капслоком».
Ответ прилетает через сорок секунд. Лиза не спит, и она наверняка уже сидит за компом и играет во что-нибудь. «Я НИЧЕГО НЕ ОБЕЩАЮ. РАССКАЗЫВАЙ». «Мы с ним были вместе. Ночью».
Пауза. Три секунды. Пять. Семь. Индикатор набора текста появляется и исчезает четыре раза подряд. «КАМИЛЛА». «Я же просила без капслока». «ЭТО НЕ КАПСЛОК. ЭТО УРОВЕНЬ МОИХ ЭМОЦИЙ. ТЫ СЕРЬЁЗНО?!» «Серьёзно». «Как?!» «Хорошо». «"Хорошо" — это оценка за школьную контрольную. Мне нужны подробности!» «Он был… невероятно нежный. И очень внимательный. И он бы остановился в любую миллисекунду, если бы я только сказала. Но мне вообще не хотелось говорить "стоп". Мне хотелось говорить "ещё"».
Долгая пауза. «Мил. Я плачу. Имей совесть». «У меня только что закончился депрессивный эпизод и у меня совершенный, абсолютный ноль в личной жизни. Конечно, я рыдаю! Рыдаю от счастья за тебя, идиотка. Я три года слушала в созвонах, как ты избегаешь прикосновений, как ненавидишь и прячешь своё тело, как тебе за всё стыдно. И вот ты пишешь мне, что он был нежным. Дай мне минуту умыться».