Я слушаю этот бред, и земля буквально уходит у меня из-под ног. Потому что то, что он сейчас так буднично описывает, не любовь. Это не больная одержимость и даже не психоз в привычном понимании. Это математика. Это архитектурный проект. Идеальный чертёж, вычерченный с холодной садистской точностью инженера, проект, в котором мой липкий страх был просто дешёвым строительным материалом, моё одиночество — бетонным фундаментом, а его так называемая «забота» — стальными прутьями клетки, которую он методично, по кирпичику строил вокруг меня. С милыми ямочками на щеках и стаканчиком сладкого кофе в руках.
— Но ты не пришла ко мне, — его голос опасно твердеет, наливаясь свинцом. — Ты не рассказала мне ни о рисунках, ни о замке, ни о преследовании. Ты, сука, молчала! А потом внезапно нарисовался этот татуированный ублюдок на байке, и у тебя, как у дешёвой течной сучки, моментально снесло крышу. И мой идеальный план пошёл прахом.
Слово «сучка» бьёт меня по лицу наотмашь, как физическая пощёчина. Я судорожно отступаю ещё на один шаг назад.
— И когда я ночью стучал в твою хлипкую дверь, — продолжает он всё тем же рассудительным тоном, словно анализирует мелкий баг в программном коде, — я просто хотел тебя ещё немного дожать. Ещё чуть-чуть напугать. Чтобы рано утром ты в слезах позвонила мне, или написала, или просто посмотрела на меня на лекции с мольбой о помощи. Мне и в страшном сне не могло прийти в голову, что ты окажешься настолько феноменально тупой, пойдёшь и откроешь дверь посреди ночи!
Его слова падают в звенящий утренний воздух, как тяжёлые камни в колодец, и от каждого всплеска к моему горлу подкатывает новый приступ тошноты.
— Поэтому мне пришлось импровизировать по ситуации. И опять же, это полностью твоя вина. Твоя вина, что ты открыла! Твоя вина, что позвала его! И твоя вина, что он оказался за стенкой. Я ведь не знал тогда, что вы соседи. Мне стоило внимательнее проверить парковку перед домом, ведь его дурацкий байк постоянно стоял там. Это была моя ошибка. — Он смотрит прямо на меня, и в его мутных глазах нет ни капли раскаяния, только глухое раздражение педантичного перфекциониста, допустившего обидный математический просчёт. — Но больше я таких глупых ошибок не допущу.
Он делает два стремительных хищных броска ко мне. Я не успеваю отступить, не успеваю увернуться. Мои ноги, ставшие тяжёлыми и ватными, намертво прирастают к земле. Его рука стальной клешнёй впивается в мои волосы, собранные в растрёпанный хвост, сжимает их у самого основания черепа и с нечеловеческой силой дёргает назад. Резко. Жестоко. Моя голова запрокидывается так сильно, что хрустят шейные позвонки. Из глаз брызгают неконтролируемые слёзы, не от страха, а от простреливающей, ослепительной физической боли.
Он вплотную притягивает моё лицо к своему. Крылья носа хищно раздуваются. Он втягивает воздух глубоко, медленно, с наслаждением. С силой проводит своим разбитым носом по моей беззащитной шее, по щеке, по виску, зарывается лицом в волосы.
А я просто стою, замерев. Мои мышцы делают то единственное, что умели делать всю мою жизнь в моменты опасности: они каменеют, превращаются в мёртвую замороженную ткань, которая не смеет сопротивляться. Потому что мозг кричит, сопротивление гораздо опаснее неподвижности. И прямо сейчас, задыхаясь в его хватке, я ненавижу себя за эту парализующую слабость. Ненавижу до крошева в зубах.
— От тебя несёт сексом, — брезгливо цедит он мне прямо в ухо. Он звучит сухо и отстранённо. — Несёт его вонючим потом. Ты просто грязная потаскуха, Камилла.
Он дёргает за волосы ещё сильнее. Моя голова запрокидывается почти параллельно земле. Мои широко открытые глаза видят над собой бездонное голубое, абсолютно безразличное утреннее небо с белым ровным росчерком самолёта.
— Ничего, — шепчет он. И его голос вдруг чудовищно, тошнотворно обмякает, становится почти ласковым, интимным, и от этой противоестественной нежности мне хочется раздирать себе горло криком. — Все мы порой допускаем ошибки. А мне, видишь ли, уже не так уж и важно быть первым. Я не ханжа. Главное, Камилла, что я буду последним.