Тяжело выдыхаю и натягиваю джинсы на сухое, пыльное от чердачного воздуха тело. Мятые, с песком в карманах. Мою футболку Мила, судя по всему, забрала с собой. И правильно. Пусть носит. Мне до зуда нравится мысль о том, что она ходит в моей одежде. Нравится гораздо больше, чем это вообще допустимо для таких, как я.
Спускаюсь по крутой лестнице босиком. Ступени недовольно скрипят. На первом этаже пахнет остывшей золой из камина и нагретым деревом.
Выхожу на крыльцо. Свора спит вповалку. Кто-то скорчился в машине с откинутыми сиденьями, кто-то занял продавленный диван под навесом, кто-то вырубился прямо за кухонным столом. Они раскидались по углам, не сговариваясь.
Милы во дворе нет.
Я обхожу крыльцо, заглядываю за беседку. Пусто. Лёха, сидящий за столом, тяжело поднимает бритую голову со скрещенных рук. Он единственный, кто не спит.
— Она ушла, — хрипло констатирует он, бросая взгляд на наручные часы. — Уже довольно давно.
В его утреннем голосе нет тревоги, Лёха вообще не умеет паниковать, но само слово «давно» неприятно, ржавым гвоздём царапает меня изнутри.
— Сколько?
— Не засекал. Минут двадцать. Может, полчаса.
Я коротко киваю. Выдыхаю. Спокойно. Куда она могла пойти? На озеро. Мы что-то забыли в песке, вчера нам было явно не до этого. Логично. Абсолютно логично. Тропинка одна, заблудиться негде, до воды семь минут неспешным шагом.
Наливаю воду из пластиковой канистры в чайник. Ставлю на плитку. Упираюсь руками в столешницу и мрачно смотрю, как синее пламя конфорки облизывает металл.
Двадцать минут, плюс-минус. Туда, обратно. Допустим, села на берегу, чтобы просто подышать и посмотреть на воду. Нормально. Всё нормально. Я не её личный конвоир. У неё есть свои ноги, своя голова и полное, безоговорочное право проводить утро в одиночестве. Ей нужно пространство. Удушающая забота и тотальный контроль — это методы того больного ублюдка, от которого я её прячу. Если я сейчас сорвусь и побегу за ней по лесу проверять, не споткнулась ли она о корень, я превращусь в такую же клетку.
Вода в чайнике начинает шуметь. Я выхожу на крыльцо. Сажусь на верхнюю ступеньку, упираю локти в колени и смотрю на калитку.
Двадцать пять минут. Или тридцать пять. Я не знаю, когда именно она ушла, и это меня бесит. Я должен был услышать, как она выпутывалась из моих рук. Я сплю чутко, как цепной пёс, я всегда всё слышу, ночью я чувствовал каждый удар её пульса. Но под утро вырубился наглухо, потому что впервые за семь лет моё тело решило, что рядом с ней безопасно, и внаглую отключило все сторожевые системы.
Минуты текут. Калитка не шевелится.
Может, подвернула ногу. У неё системная проблема с тем, чтобы просить о помощи, она скорее поползёт по лесу на четвереньках, сцепив зубы, чем позвонит и скажет: «Рэм, мне больно». Или просто сидит на песке, и ей нужно время. Я это понимаю. Я это уважаю.
Но моё тело не уважает ни черта. В животе стягивается тугой, холодный свинцовый узел, который наглухо игнорирует любую рациональную логику. Милы нет рядом. Она ушла в лес одна. Олег всё ещё где-то на свободе.
Я встаю.
Пересекаю двор широким шагом. Открываю калитку. Тропинка начинается сразу за ней, узкая, зажатая узловатыми корнями огромных сосен. Утренний свет бьёт сквозь кроны резкими золотыми полосами. Пахнет смолой, прелой хвоей и влажной землёй.
Я иду быстро. Не бегу, потому что бежать значит поддаться панике, а я не паникую. Я просто чеканю шаг, вминая босыми пятками сухие ветки и мелкие камни.
И я вижу.
Вижу её спину в моей футболке, вижу её голову, запрокинутую назад, неестественно, жутко, под таким углом, от которого меня прошибает ледяным током от пальцев ног до затылка. И вижу его. Чужую руку, которая намертво сжала её горло. Разбитое, распухшее лицо с грязными пятнами грима, прижатое к её виску. Белеющие от дикого нажима костяшки. И её приоткрытый рот, который беззвучно и слепо хватает воздух, которого больше нет.
Время не просто замедляется. Оно перестаёт существовать.
Я не помню, как покрываю эти десять метров, не помню ни звука своих шагов, ни хруста веток. В голове остаётся только звенящая слепящая пустота и одна директива, выжженная кислотой на внутренней стороне черепа: его рука. На её горле. Убрать.
Моя ладонь ложится на его предплечье. Я чувствую под пальцами его натянутые сухожилия, мелкие кости и бешеный пульс. Моя рука в полтора раза шире и тяжелее. И я не помню, чтобы отдавал такую команду своему телу, не помню, чтобы приложил хоть одно усилие.