Но его рука ломается в моей с хрустом. С мерзким, мокрым, костяным хрустом, как будто ломают толстую сырую ветку внутри мокрого полотенца. Его пальцы на шее Милы разжимаются мгновенно, не по его воле, а потому что раздробленные кости больше не держат каркас. Рука обмякает, выворачивается под неестественным углом и выскальзывает из моей хватки.
Он визжит. Тонко, захлёбываясь, переходя на сумасшедший собачий скулёж. Отшатывается, спотыкается о корни и валится на спину. Прижимает переломанную руку к груди и сучит ногами по земле, отползая назад, как раздавленное насекомое, пытающееся уйти от ботинка.
Я даже не смотрю на него. Он перестал существовать в ту долю секунды, когда отпустил её.
Мила.
Она стоит ещё мгновение, а затем её колени просто выключаются, и она начинает оседать, как здание с выбитым фундаментом. Я подхватываю её у самой земли. Одна рука под лопатки, вторая под колени. Она ничего не весит, абсолютно ничего, она такая хрупкая, что применять силу к такому нежному существу должно быть просто незаконно, и от этого факта мне хочется развернуться и добить выродка на месте.
Она судорожно вцепляется в мою грудь, вслепую, рвёт ногтями кожу, как утопающая. Её рот распахнут, и из расплющенного горла вырывается свистящий, сиплый, жуткий хрип. Каждый вдох даётся с боем, это отвоёванный у смерти глоток. На её бледной шее прямо на моих глазах проступают пять наливающихся багровым полос. Отпечатки его пальцев.
— Я держу, — хриплю я, прижимая её к себе так, чтобы не сломать ей рёбра. Мой голос звучит чужим и мёртвым. Я слышу его со стороны, потому что внутри меня ревёт раскалённый белый шум, от которого вибрируют зубы. — Я держу. Дыши.
Она рвано, судорожно кивает. Глотает воздух. Из глаз ручьём текут слёзы, не рыдание, а чистая физиологическая реакция на удушье и кислородное голодание.
Я разворачиваюсь. Тропинка. До калитки двадцать метров.
Бросаю через плечо, не оборачиваясь:
— Не уползай далеко, гнида. Я с тобой не закончил.
Голос ровный, плоский, ледяной. Тон, который включается, когда ярость перешагивает порог, за которым крик невозможен. Остаётся только хирургическая ликвидация. Он это понимает, потому что скулёж за моей спиной захлёбывается и стихает.
— Тише, — говорю я Миле в макушку, шагая по корням. Мои губы касаются её волос, вдыхая запах хвои, озера и дикого страха. — Он больше до тебя не дотронется. Никто в этом мире больше до тебя не дотронется. Слышишь?
Она утыкается мокрым лицом мне в ключицу. Её бьёт сильная дрожь, словно у неё внутри землетрясение, которое всё никак не может успокоиться.
Калитка. Я вышибаю её ногой. Двор.
Дэн чертыхается на диване, Лёха и Кир смотрят на нас из-за стола.
Я подношу её к крыльцу. Осторожно ставлю на ноги, придерживая за талию, пока не убеждаюсь, что она не упадёт. Она намертво вцепляется в деревянные перила.
— Сядь, — командую я. — Никуда не уходи. Я сейчас.
Я не успеваю развернуться, как Мила вскрикивает. Коротко, пронзительно, и я слышу в её голосе животный, парализующий ужас, который вырывается из горла быстрее, чем мозг успевает его отфильтровать.
Я рефлекторно ухожу в сторону.
Удар приходит сзади и сбоку, в поясницу. Из-за того, что я дёрнулся, лезвие не входит глубоко, оно скользит по касательной, глубоко вспарывая плоть. Звук мокрый, плотный, как будто с треском рвут тугую брезентовую ткань. Боли в первую секунду нет. Есть только обжигающая полоса жидкого огня и адреналин, который мгновенно затапливает вены белым слепящим электричеством.
Я жёстко задвигаю Милу себе за спину, на ступеньки крыльца.
Олег стоит в двух метрах. Он держится на ногах на чистом безумии. Его сломанная правая рука висит плетью, распухшая и фиолетовая. Но в левой он сжимает складной нож с чёрной рукояткой. Лезвие короткое, и с него капает густая кровь. Моя кровь. Лицо ублюдка пустое. Выжженное. Ни страха, ни боли, ни человека.
Он делает выпад левой, занося нож для второго, уже прямого тычка в живот.
Я не успеваю перехватить.
Потому что между ножом и мной с грохотом влетает Маратик.
Он не бьёт. Он сносит его, как сорвавшийся с тормозов товарный поезд. Врезается плечом прямо в грудную клетку Олега на полном разгоне. Удар вышибает из ублюдка воздух с таким утробным, мясным звуком, что меня самого передёргивает. Олег отлетает назад, отрываясь от земли, и с гулом впечатывается позвоночником в ствол сосны. Нож отлетает в траву.
Маратик стоит над ним. И я не узнаю собственного друга.