— Ты, — медленно произносит он, — только что кончила на моих пальцах. И уходишь стримить.
— Именно так, — подтверждаю я.
Его челюсть сжимается. Потом разжимается. Потом сжимается снова. Я наблюдаю за этим с наслаждением, которое граничит с жестокостью.
А потом он делает то, от чего у меня в груди одновременно обрывается и рождается что-то.
Он подносит руку к губам. Медленно. Глядя мне в глаза. Облизывает средний палец, от основания до кончика, не торопясь, тщательно, с таким выражением лица, с каким дегустируют дорогое вино. Потом указательный. Металлический шарик на языке коротко вспыхивает в свете прихожей.
Мои колени подламываются. Я хватаюсь за дверной косяк.
— Уверена? — спрашивает он. Его голос спокойный. Ухмылка вернулась. Он знает, что делает. Он точно знает, что сейчас происходит у меня внутри.
— Абсолютно, — отвечаю я, и это слово даётся мне ценой, которую я никогда не озвучу.
Я разворачиваюсь и иду к соседней двери, за которой моя студия. Спина прямая, шаг уверенный. Достаю ключ. Не оборачиваюсь, потому что если обернусь, не уйду. Но чувствую его взгляд на своём затылке, физически, как инфракрасный луч на коже.
В студии всё на своих местах: два монитора, микрофон на штанге, кресло, подсветка. Я сажусь, включаю систему, надеваю наушники. Щёлкаю тумблерами. Аватар появляется на экране, ушки, дерзкий прищур.
Стрим запускается. Чат наполняется приветствиями. «Ками вернулась!» «Голос сегодня хриплый, что случилось?» «КАМИИИИИ».
— Добрый вечер, придурки, — говорю я в микрофон. — Скучали?
Я настраиваю плейлист, отвечаю на вопросы, подкалываю постоянников. Голос становится на привычные рельсы, звонкий, с насмешкой, с растянутыми гласными. Это моя территория. Моя сцена. И за микрофоном я — это я, на все сто процентов.
Через пятнадцать минут за моей спиной открывается дверь. Я не оборачиваюсь, но в мониторе, в отражении чёрного экрана, вижу, как Рэм заходит в комнату, скидывает кроссовки и ложится на мою кровать, на которой я когда-то лежала с зажатым ртом и слушала его через стену. Он достаёт из тумбочки книгу, которую читал в прошлый раз, открывает на заложенной странице и устраивает голову на подушке. Длинные ноги свешиваются с края. Одна рука за головой, вторая держит книгу.
Я стримлю. Он читает. В этой маленькой комнате тихое, густое, осязаемое пространство. Я пою, он переворачивает страницу. Мой голос заполняет комнату, его дыхание заполняет паузы.
Через час матрас за моей спиной скрипит, а потом тёплый воздух касается моей шеи. Его губы, сухие, горячие, ложатся на шею, за ухом.
Я продолжаю говорить в микрофон. Чат спрашивает про новый плейлист. Я отвечаю ровным, контролируемым голосом, пока его зубы прихватывают мочку уха и мягко тянут.
Его рука заползает под мою футболку. Ладонь ложится на живот, горячая, широкая, невозможная. Большой палец медленно, лениво чертит круги на коже ниже пупка. Гашу микрофон.
— Ками, а Ками, ты чего замолчала? — пишут в чате.
— Думаю, — я включаю микрофон ради одного слова и вырубаю снова, и мой голос на последнем слоге вздрагивает, потому что его пальцы скользят вверх, по рёбрам, к груди, накрывают её и сжимают.
Его рот спускается по шее. Целует позвонок за позвонком, оставляя мокрый след. Его вторая рука ложится на подлокотник кресла, и он медленно, неумолимо, как в слоу-моушен, разворачивает его, пока я не оказываюсь лицом к нему.
Он стоит на коленях. Перед моим креслом. Его лицо внизу, на уровне моего живота. Он смотрит мне в глаза снизу вверх, и в этом взгляде абсолютное, неразбавленное, невыносимое обещание.
Его пальцы ложатся на пуговицу моих джинсов. Снова.
Я смотрю на него. На его тёмные глаза, на тоннели, на ухмылку, которая сейчас не кривая, а мягкая, вопросительная. Он ждёт.
Он всегда ждёт.
Я молча приподнимаю бёдра.
Он стягивает с меня джинсы плавным движением. Потом бельё. Прохладный воздух студии обнимает обнажённую кожу, и по бёдрам бегут мурашки.
Его ладони ложатся мне на колени. Медленно разводят. Я чувствую себя одновременно невыносимо открытой и невыносимо защищённой, потому что этот мужчина на коленях передо мной не берёт. Он просит. Каждый раз.
Он закидывает мои ноги себе на плечи. Мои пятки упираются в его лопатки, твёрдые, горячие под тонкой тканью футболки. Его дыхание касается внутренней стороны бедра, и я непроизвольно вздрагиваю.
Он вводит палец. Один. Медленно, до последней фаланги, и этого прикосновения изнутри хватает, чтобы у меня перехватило горло, не от боли, а от плотности ощущения, от того, как точно он знает угол и глубину. Я открываю рот, и из него выходит тихий, надтреснутый звук, который категорически, ни при каких обстоятельствах нельзя транслировать на аудиторию в несколько тысяч человек.