Второй палец. Мои пальцы, все десять, все наконец свободные, впиваются в подлокотники кресла.
Я наклоняюсь к микрофону. Мой голос вибрирует, и мне требуется вся воля, всё самообладание, вся выучка трёх лет стримерства, чтобы сказать ровно:
— Срочный перерыв. Не теряйте.
Заставка. Микрофон выключен.
Я оборачиваюсь к нему. Он смотрит на меня снизу, с выражением человека, который только что выиграл войну и не собирается проявлять милосердие.
— Ты невынос...
Он подтягивает меня за бёдра к краю кресла и прижимается ртом.
Его язык, горячий, мокрый, настойчивый, ложится плашмя, широким движением снизу вверх, и проходит по всей длине, от входа до клитора, медленно, собирая вкус. Стальной шарик скользит следом, и от этого мои бёдра непроизвольно сжимаются вокруг его головы.
Он не даёт сжаться. Его руки разводят мои колени шире, фиксируют, и его язык возвращается к клитору мягкими, ритмичными, невыносимыми движениями. Кончик языка обводит, шарик проскальзывает сверху, губы смыкаются и мягко вбирают.
Моя рука находит его волосы. Я сжимаю их крепко, не сдерживаясь, и подаюсь вперёд, к его рту, навстречу, потому что тело отменяет любые решения разума, когда он делает так.
Он стонет. В меня. Вибрация его голоса проходит через язык, через мою плоть, через мой позвоночник и взрывается в основании черепа белым ослепительным шумом. Я запрокидываю голову и зажмуриваюсь, перед закрытыми веками всё красное, пульсирующее, горячее.
Он не спешит. Он никогда не спешит. Он варьирует давление, то едва касается, то вжимается, и мои бёдра начинают двигаться самостоятельно, подаваясь к его рту маленькими судорожными толчками. Его пальцы внутри находят точку и загибаются в манящем жесте, одновременно с движением языка снаружи, и от этого двойного давления я начинаю разваливаться.
— Да... Пожалуйста...
Он ускоряется. Пальцы и язык синхронизируются в одном ритме, этот ритм нарастает, и я чувствую, как внутри поднимается волна, огромная, чёрная, тяжёлая, которая набирает массу с каждым его движением.
Я кончаю с хриплым разорванным стоном, который зарождается где-то в диафрагме, проходит через грудь и вырывается из горла, как пробка из бутылки. Мои бёдра сжимаются вокруг его головы, мышцы внутри пульсируют вокруг его пальцев, и я физически чувствую, как оргазм волнами проходит по всему телу, от низа живота к кончикам пальцев на ногах, которые поджимаются так, что сводит стопы.
Он не останавливается. Ещё три секунды, ещё пять, его язык мягко провожает последние толчки, и только когда мои пальцы в его волосах разжимаются и тело обмякает, он отстраняется.
Поднимает голову. Его губы влажные, блестящие, его глаза чёрные от зрачков.
— Стрим ждёт, — напоминает он. И облизывается.
Я смотрю на него. На это лицо, на эту ухмылку, на эти руки. И чувствую, как внутри поднимается не желание, а нечто более тяжёлое и тёмное.
— Встань, Ремезов, — командую я.
Он поднимается с колен. Послушно, беспрекословно. Я встаю с кресла, ноги ватные, колени жидкие, но в моих глазах он видит что-то, от чего его ухмылка медленно тает.
Я толкаю его к подоконнику. Он отступает. Его поясница упирается в край подоконника, голая спина прижимается к прохладному стеклу, и по его плечам пробегает короткая дрожь от контраста температур.
Он смотрит на меня сверху вниз. Ждёт.
Я опускаюсь на колени. Медленно. Глядя ему в глаза, пока мои пальцы находят резинку его домашних штанов и тянут вниз. Ткань скользит по бёдрам, и его член перед моим лицом, горячий, пульсирующий. Я слышу его тяжёлый выдох сверху, и от этого звука мой собственный пульс снова срывается в бег.
Я ещё не мастер в этом. Два месяца назад я не знала, что такое поцелуй, а теперь стою на коленях перед мужчиной, который в два раза тяжелее меня. Моя неопытность одновременно злит и восхищает. Но я учусь. Учусь быстро, потому что его реакции — лучший учебник на свете.
Я беру его в рот. Обхватываю губами головку, провожу языком по уздечке и слышу, как над моей головой обрывается дыхание. Беру глубже, расслабляя горло, и его бёдра дёргаются навстречу, коротко, непроизвольно, мгновенно сдержанно, потому что он даже сейчас контролирует каждое движение, чтобы не навредить мне.
Я кладу обе руки ему на бёдра, чувствуя, как под ладонями каменеют мышцы. Двигаюсь медленно, глубоко, находя свой ритм. Поднимаю глаза.
Его голова запрокинута. Кадык на его горле ходит вверх-вниз, как поршень. Жилы на шее натянуты. Его руки в моих волосах, крепко, но осторожно, не управляя, не направляя, просто держась.