— Камилла, — выдыхает он глухо, обречённо. И мне нравится, как звучит моё имя, пропущенное через его стиснутые зубы.
Я ускоряюсь. Добавляю руку у основания, сжимая, синхронизируя со ртом. Его пальцы в моих волосах сжимаются, и мне отчётливо видно, что его самоконтроль, этот легендарный, монументальный самоконтроль, трещит по швам.
Он кончает с тяжёлым, низким рыком, который идёт из самого дна грудной клетки. Его бёдра вздрагивают, я чувствую горькую, солёную, тёплую сперму и глотаю, потому что хочу, потому что мне нравится быть причиной этого звука, этой дрожи, этого удивлённого и восхищённого взгляда, этой абсолютной капитуляции.
Он притягивает меня вверх, к себе. Обхватывает лицо обеими руками и целует, глубоко, жадно, не обращая внимания на собственный вкус на моих губах.
Я отстраняюсь на миллиметр. Протягиваю руку и сжимаю его ягодицу, ощутимо, по-хозяйски, так, как делает собственник, помечающий территорию.
— А теперь я продолжу стрим, — говорю я. — Если ты не против.
Звук, который вырывается из его груди, больше всего похож на рычание крупного хищника, которому показали мясо и закрыли клетку. Его руки обхватывают мои ягодицы, обе, и с силой прижимают меня к нему, вплотную, без зазора, немного приподнимая, так, что я чувствую каждый сантиметр его тела через тонкую ткань.
— Так и быть, — сдаётся он, и его голос скребёт по моим нервам как наждак. — Но не затягивай. Мы сегодня едем на гаражи.
В первую секунду, на голом рефлексе, внутри поднимается привычный протест. Я не планировала, у меня стрим, я устала, я не договаривалась. Скорлупа, в которой я прожила всю жизнь, привычно пытается захлопнуться.
А потом протест затапливает волной тепла, густой, тяжёлой. Потому что он сказал «мы». Не «я еду, хочешь со мной?». Не «если тебе удобно» и не «если не занята». «Мы». Как само собой разумеющееся. Как единица измерения, которая больше не делится на два.
— Снова вечеринка?
Рэм кивает:
— Санёк не может без движа.
Я киваю. Он снова целует меня, жадно, коротко, с обещанием, и уходит к себе. Его шаги в коридоре, щелчок двери, и я остаюсь одна в студии, с голыми ногами, с расстёгнутыми джинсами вокруг щиколоток, с пульсом, который категорически отказывается приходить в норму.
Я поднимаю джинсы. Застёгиваюсь. Сажусь в кресло. Выпиваю поллитровую бутылку воды почти залпом, потому что вся влага из организма будто устремилась к одному-единственному месту.
Надеваю наушники. Руки ложатся на клавиатуру.
Снимаю заставку. Включаю микрофон.
— Я вернулась, — говорю я в микрофон голосом, который, несмотря на все мои усилия, звучит как у женщины, которая только что кончила дважды.
Чат взрывается: «КАМИ РЕАЛЬНО ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ» «ты жива, все в порядке?» «ЧТО ЗА ПЕРЕРЫВ ЭТО БЫЛ Я ЧУТЬ НЕ УМЕРЛА».
— Форсмажор, требующий моего полного внимания, — невозмутимо отвечаю я. — Все неполадки устранены.
Донат от постоянника: «какие неполадки??» Я ухмыляюсь одним уголком рта, его ухмылкой, которая когда-то бесила, а теперь прижилась на моём лице, как пересаженный черенок.
— Личного характера.
Я пою. Первая песня, вторая, третья. Голос возвращается в привычную борозду, высокий, звонкий, с характерной трещинкой на низких нотах, которую я всегда любила, но не как часть себя, а как что-то чужое. Чат шумит, донаты капают, постоянные подписчики строчат привычные шутки. Это мой мир. Мой микрофон, мой голос, мои люди по ту сторону экрана. И теперь я могу быть собой не только за аватаром.
Стрим заканчивается. Я выключаю оборудование, снимаю наушники. Тишина ложится на плечи мягко, как тёплое одеяло. За окном студии вечерний свет, розово-золотой, июньский.
Выхожу из студии, закрываю дверь, пересекаю коридор и захожу в нашу квартиру. Рэм на кухне, варит кофе в маминой турке. На нём чистая футболка и джинсы, волосы мокрые после душа.
— Готова? — спрашивает он, не оборачиваясь.
— Дай мне десять минут.
Я переодеваюсь. Впервые за месяц натягиваю не оверсайз, а обычную футболку, и не серую куртку, а его кожанку. Она огромная, тяжёлая, и пахнет так, что мне приходится закрыть глаза на три секунды и просто дышать.
Он смотрит на меня в этой куртке, и его ухмылка на мгновение исчезает. На её месте выражение, которое бывает, когда он задумывается и забывает контролировать мимику, невероятная, щемящая нежность.
— Не смотри так, — говорю я. — Мы опоздаем.
— Когда ты в моей куртке, — ровно отвечает он, — мне плевать на всех людей на этой планете, включая Санька и его движ.
Я подхожу, встаю на цыпочки и целую его. Мягко, коротко.