— Едем, — говорю я.
Байк рычит и выносит нас в тёплый июньский вечер. Город плывёт мимо, огни, люди, запах асфальта и цветущих лип.
Я думаю о том, что совсем недавно зажимала рот, чтобы не издать звук, и ненавидела себя за то, что моё тело чего-то хочет. Что носила одежду на три размера больше, чтобы никто не увидел мои очертания. Что моим главным навыком было исчезать, сливаться со стеной, не отсвечивать.
А сейчас я еду по городу на мотоцикле, обнимая мужчину, от прикосновений которого забываю своё имя, и мне не стыдно за собственный голос, за собственные руки, за собственные желания. Я ору песни на стримах и стону без подушки. Я целуюсь в лифтах, я ставлю на колени и встаю на колени, когда хочу. У меня есть Свора, семья и Лиза, которая плачет от счастья капслоком. И все десять пальцев, которые наконец-то слушаются.
Жизнь наладилась. Жизнь, которая столько лет была тусклой, тесной, стиснутой, пропахшей страхом и стыдом, расправила рёбра и набрала полную грудь воздуха. Этот воздух пахнет бензином, кожей и хозяйственным мылом. И мне больше не нужно прятаться.
Я динамит, который больше не притворяется потухшей спичкой.
Эпилог. Рэм: Мы
Гаражи встречают нас басом, который чувствуешь подошвами раньше, чем ушами. Санёк уже раскрутил свой пульт на полную, низкие частоты вибрируют в рёбрах, а вечерний воздух пахнет углями и цветущим где-то за промзоной шиповником.
Я глушу байк. Мила спрыгивает, стягивает шлем, и её волосы, растрёпанные, наэлектризованные, встают дыбом. Она пытается пригладить их ладонью и делает только хуже. Я смотрю на это и чувствую, как что-то тёплое, тяжёлое и абсолютно непоправимое ворочается у меня в грудной клетке.
Кир замечает её первым. Поднимается с перевёрнутого ящика, на котором сидел, подходит и молча раскрывает руки. Мила шагает к нему и обнимает, коротко, крепко, по-родственному. Месяц назад он стоял на расстоянии, поднимая ладонь в беззвучном прощании. Теперь он обнимает её так, будто она всегда была частью этой семьи. В определённом смысле так и есть: Кир слушал её задолго до того, как узнал её имя.
Когда Мила рассказала Своре правду, что она КамиПанда, что аниме-девочка с ушками, чей голос Кир включал в гараже с завидной регулярностью, это она, лицо Кира стоило отдельного билета. Я видел, как он тренирует вилли на мокром асфальте, как уходит в глухой занос на гравии, как получает от меня молчаливый втык за обгон на слепом повороте, и ни разу за всё это время его выражение лица не менялось. А тут он сел. Медленно. На ближайшую горизонтальную поверхность. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Посмотрел на меня. Посмотрел на Милу. Посмотрел на свой телефон с аватаром Ками на заставке. И выдохнул одно слово, тихое и совершенно убитое: «Чёрт».
Это был единственный раз, когда Свора смеялась десять минут без перерыва.
Сейчас Кир отступает и прищуривается, разглядывая Милу с выражением человека, который вычисляет траекторию.
— Даже не знаю почему, — говорит он, — но на сегодняшнем стриме мне показалось, что тебя кто-то отвлекал.
Его взгляд перемещается на меня. Медленно. С прокурорской точностью.
— Только скажи, — продолжает он, обращаясь к Миле. — Я с ним разберусь.
Мила закусывает нижнюю губу, пряча улыбку, которая лезет наружу помимо воли.
— Не переживай, — отвечает она. — Я и сама прекрасно с ним разбираюсь.
Кир удовлетворённо кивает и возвращается на свой ящик. Тяжёлые тёмные глаза на секунду задерживаются на мне, и в них мелькает что-то, отдалённо похожее на одобрение.
Санёк материализуется из ниоткуда, как всегда. Отлетает от пульта, подхватывает Милу за талию и приподнимает, легко, на одном энтузиазме, прокручивая на месте. Она взвизгивает, упирается ладонями ему в плечи, но смеётся, и этот открытый, незащищённый смех до сих пор каждый раз бьёт меня под дых.
— Хулиганка! — объявляет Санёк, хотя никаких правил она не нарушила, и ставит её на землю. В одну руку суёт шампур с мясом, в другую бутылку сидра. — Твоя задача на сегодня — веселиться. У Рэма такой задачи нет, к тому же ему ещё вести мотоцикл, так что будь добра, не задерживайся в буферной зоне и как можно скорее тащи свою задницу к Ане и ребятам.
Мила откусывает мясо с шампура и послушно идёт вглубь гаража, где Аня уже машет ей рукой с дивана.
Мила тепло кивает ей и останавливается у Лёхи. Он сидит на своём обычном месте, спина к стене, скетчбук на коленях, карандаш между пальцев.
— Как сессия? — вежливо спрашивает Мила.
Лёха пожимает плечами. Без единого звука.
Мила оборачивается ко мне. Я развожу руками. Потому что Лёха вот такой. Три предложения в день его норма, четыре роскошь, пять повод для беспокойства. Мила даже не пыталась это изменить и просто приняла его молчание как форму общения, что, по моим наблюдениям, Лёху устраивает больше, чем любой разговор.