— А у тебя? — Мила поворачивается к Маратику.
Он сидит за столом, в идеально чистой белой рубашке, с книгой и чашкой чая, посреди гаража, который пахнет бензином и жареным мясом. Как аристократ, случайно забредший на вокзал и решивший задержаться.
— Автоматы по всем экзаменам, — отвечает он ровным тоном.
Мила завистливо вздыхает.
— Ну вот. А мне ещё страдать и страдать.
Маратик вдруг поднимает голову от книги. Его бледно-серые глаза за тонкими стёклами очков фокусируются на Миле с той внимательной, калибрующей точностью, которая у людей непривычных вызывает лёгкий мороз по коже.
— Вообще-то моё лето тоже будет не таким уж безоблачным, — говорит он. — Мой преподаватель и по совместительству тренер попросил заменить его в спортивном центре.
Я подаю голос:
— Кикбоксинг? Будешь тренировать?
Маратик кивает.
— Я ещё не дал согласия, но уже решил. Это будет хорошая практика. Есть только один нюанс.
— И какой же?
— Проблематичные подопечные. Хотя, насколько я понимаю, речь идёт только об одном человеке, который подаёт большие надежды, но к которому трудно найти подход.
Мила откусывает мясо и наклоняет голову.
— О, я уверена, у тебя не будет с этим больших проблем. Не зря же ты прочитал столько книжек по психологии.
Маратик молчит секунду. Его пальцы аккуратно закладывают страницу.
— Я потому и прочитал столько книжек по психологии, —объясняет он, — мне сложно понять то, что вы понимаете на интуитивном уровне. То, что для вас очевидные чувства, для меня набор паттернов, без знаний о которых я просто перестану понимать, что происходит.
Мила смотрит на него долго, прямо, без жалости и без дистанции. За этот месяц она научилась разговаривать с Маратиком так, как не умеет больше никто, кроме, может быть, меня. Без обходных манёвров, без сахарной ваты, без попытки залечить то, что он не считает раной.
— У тебя что-то вроде аутизма? — спрашивает она. Без желания обидеть, без тени неловкости. Просто хочет понять.
Маратик снимает очки. Протирает линзу краем рукава, рассматривая её на свет. Надевает обратно.
— Если и так, то не классическое его проявление. Вполне вероятно, я где-то в спектре, — говорит он. — Но мне не так уж интересно, чтобы обращаться за диагнозом к специалисту, а мой интеллект на достаточном уровне, чтобы понимать — самодиагностика ни к чему хорошему не приведёт.
Мила кивает. Маратик возвращается к книге. Разговор заканчивается ровно там, где должен, без неловких пауз, без попыток утешить, без лишнего слова. Я наблюдаю за этим и думаю, что Мила обладает редким, ценным умением: она даёт людям быть такими, какие они есть. Не чинит, не переделывает, не лезет с отвёрткой в чужой механизм. Просто стоит рядом и кивает. И это ровно то, что Маратику нужно.
У Милы пиликает телефон. Она достаёт его, читает, и её брови сдвигаются. Она подходит ко мне, и я обхватываю её со спины, руки на животе, подбородок на макушке. Она привычно, бездумно вжимается лопатками мне в грудь, и от этой простой, бессознательной доверчивости у меня каждый раз перехватывает в рёбрах.
— Лиза, кажется, сильно разругалась с родными, — говорит Мила вполголоса, читая экран. — Хочет переехать.
— Сюда? — спрашиваю я.
— Не знаю, пока вроде не решила. Но было бы здорово, если бы мы могли с ней видеться.
— Тогда предложи ей. На первое время сможешь устроить её в своей студии.
Мила поднимает голову, задирая подбородок, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.
— А ведь ты прав. Хм, правда...
— Что?
— Нам придётся быть очень и очень тихими. Стены-то бумажные.
Я наклоняюсь к её уху. Мой голос опускается на полтона, туда, где она теряет способность формулировать связные предложения.
— Нам не обязательно делать это впритык к стене. Можно в душе. Или на кухне. Или в лифте... Есть много мест, где мы можем заняться любовью, Камилла.
Я сгребаю её крепче, прижимая к себе, и чувствую, как по её телу проходит мелкая дрожь. Она шипит, и кончики её ушей наливаются тёмно-розовым.
— Ты прав, — соглашается она сдавленно. — Я напишу ей. Надеюсь, она решит переехать сюда.
Дэн возникает рядом мгновенно, как хищник на запах крови. Я даже не заметил, когда он подошёл, секунду назад он был на другом конце гаража, а теперь стоит в полутора метрах с развешенными ушами и глазами спаниеля, учуявшего дичь.
— Что? — Его голос звенит от нескрываемого интереса. — Твоя сестра приезжает? Подруга?