За закрытыми веками его ухмылка на крыльце. «Когда на тебя смотрят так, как смотрела ты, это чувствуешь». Его голос, низкий, ровный, и то, как он произнёс «чувствуешь», чуть медленнее, чем остальные слова, с нажимом, будто хотел, чтобы это слово легло мне на кожу.
Рука скользит вниз по мокрому животу, медленно, с тем осторожным любопытством, которое появилось совсем недавно. Пальцы ложатся на горячую, набухшую кожу, и первое прикосновение, мягкое, круговое, отзывается в коленях, и я упираюсь плечом в кафель, холодный, скользкий, контраст с горячей водой.
Двигаюсь под собственный ритм. Не под звуки из-за стены, не под чужое дыхание, под своё. Медленно, с паузами, в которых слушаю себя. Его голос в голове, «это чувствуешь», и я чувствую, да, чувствую, как пальцы находят тот угол и тот нажим, от которого по бёдрам прокатывается волна, и ещё одна, закусываю губу, вода шумит достаточно громко, стены не выдадут, и позволяю себе — впервые без ненависти и утреннего стыда, без ощущения, что ворую чужое.
Кончаю тихо, прикусив губу, длинной мягкой волной, от которой ноги подгибаются, и я сползаю по стенке на дно кабины. Сижу под водой, пока дыхание не выравнивается.
Стыда меньше. Страха больше, потому что я только что кончила, думая о конкретном человеке, и его голос, его ухмылка, его «это чувствуешь» теперь мои, спрятанные в голове, где он никогда не узнает. Или узнает?
Вытираюсь. Ложусь. Мокрые волосы на подушке, одеяло до подбородка, темнота.
За стеной тишина.
Глава 8. Мила: Лифт
Выходной я обещаю себе провести как нормальный человек. Не как девочка, которая проверяет замочную скважину с фонариком телефона, не как стримерша, отматывающая логи чата в поисках очередного набора подчёркиваний, не как соседка, лежащая в темноте с ладонью на гипсокартоне. Нормальный человек.
План простой: выйти из квартиры, дойти до парка, сесть на скамейку, дышать. Может быть, с книгой. Может быть, с кофе из ларька у входа, где пожилая армянка варит в медной джезве и не признаёт сиропов, и от этого кофе пахнет так, как должен пахнуть кофе — горько, густо, по-настоящему. Может быть, просто сидеть и смотреть, как ветер несёт тополиный пух над прудом, и ни о чём не думать хотя бы двадцать минут.
План почти работает.
Парк маленький, зажатый между двумя новостройками, с асфальтовой дорожкой, обсаженной молодыми липами, которые ещё не дают тени, но уже стараются. Овальный пруд с утками, которых кто-то кормит батоном с таким постоянством, что утки разжирели до размеров кошек и смотрят на прохожих с сытой скукой. Третья скамейка от входа стоит под единственной липой, выросшей чуть раньше остальных, и она даёт пятнистую, дрожащую тень.
Сижу. Пью кофе. Книга открыта на коленях — Ремарк «Три товарища», потому что Лиза сказала: «прочитай, там про мужскую дружбу и машины, тебе зайдёт», и я не стала спрашивать, что она имела в виду.
Ветер треплет страницы. Пух летит, цепляется за ресницы, за обложку, за кромку стакана. Майское солнце бьёт сквозь листву, на коленях пляшут пятна света, и воздух пахнет водой, нагретой землёй и скошенной травой — кто-то из коммунальщиков прошёлся триммером, и запах свежего среза стоит в воздухе, зелёный и острый.
Нормально. Я нормальный человек на скамейке в парке. У меня кофе и книга. Я в порядке.
Телефон вибрирует. Лиза.
«Жива?»
«В парке. Читаю. Дышу».
«Дышишь. Какой прогресс. Горжусь. Замок менять будешь?»
Не отвечаю. Убираю телефон в карман куртки. Замок. Да. Нужно. Лиза права, Лиза всегда права — она единственный человек, который говорит мне то, чего я не хочу слышать.
Но замок — это признать. Признать, что дешёвый алюминиевый цилиндр в моей двери не защищает. Что кто-то стоял по ту сторону с тонким острым инструментом и проворачивал, пока я спала. Что белые листы на коврике не розыгрыш и не ошибка. Признать — значит начать действовать, а действовать — значит перестать быть невидимой, потому что невидимые люди не меняют замки и не просят помощи. Они справляются сами. Молча. Как я делала с четырнадцати лет.
Дочитываю главу. Допиваю кофе. Выбрасываю стакан в урну. Сижу ещё полчаса, глядя на уток, и думаю о том, что Ремарк писал про людей, которые остались одни после войны и всё равно находили друг друга. Наверное, в этом есть утешение, но я не могу его найти, потому что они были друг у друга, а у меня — голос в мессенджере и аниме-аватар.
Встаю. Иду обратно.
Обратная дорога длиннее, чем нужно, потому что я нарочно выбираю крюк — через дворы, мимо детской площадки, где мальчик лет шести гоняет голубей с боевым кличем, а голуби не разлетаются, лишь лениво перешагивают. Захожу в продуктовый за молоком и хлебом, прохожу мимо клумбы, которую кто-то засадил бархатцами так густо, что они лезут на тротуар рыжим пожаром. Иду медленно, потому что в квартире тишина, и стол с ящиком, в котором лежит сложенный лист с двумя глазами, и замок, который не защищает.