— Невозможно. Мои родители познакомились на соревнованиях.
— По физике?
— По кикбоксингу.
Дэн кивает с уважением.
— Это многое объясняет.
Санёк фыркает.
— Например? Его любовь к кикбоксингу?
Я кладу вилку на поднос. Она лежит криво, жалко, с погнутыми зубьями, как насекомое, которое переехали колесом.
— Вы все очень шумные.
Санёк расплывается в улыбке.
— А ты очень тихий. Баланс. Хотя твоё молчание, — он выразительно смотрит на вилку, — весьма красноречиво.
Я не отвечаю, потому что Олег снова произносит её имя, «Мил», гладко, тепло, правильно, и у меня сводит челюсть. Не потому что я имею право. Как раз потому что не имею.
После пар небо рвётся.
До этого оно весь день висит низко, свинцовой крышкой, набухшей влажностью, пахнет железом, тополиными почками и пылью на раскалённом асфальте. А потом щёлк, будто кто-то перерезает стропы, и ливень падает сразу стеной. Не дождь — вода, плотная, тяжёлая, с крупными каплями, которые бьют по крыльцу, по ступеням, по мотоциклам на парковке так громко, что разговоры у входа сбиваются. Асфальт темнеет за секунды, блестит чёрным лаком, и от него поднимается запах горячей пыли, мокрого бетона, бензина и скошенной травы у спорткорпуса.
Я стою у мотоцикла, уже в шлеме, когда вижу её.
На крыльце. Без зонта. Рюкзак на одном плече, куртка застёгнута, наушники на шее, и она смотрит на дождь так, будто это не погода, а уравнение, которое надо решить без права на ошибку.
Рядом Олег.
Разумеется.
У него зонт, чёрный, аккуратный, небольшой, такой, под которым двум людям нужно идти близко, плечом к плечу, локтем к локтю, с запахом чужой куртки у лица и необходимостью подстраивать шаг. Он что-то говорит ей — я не слышу слов из-за дождя, но вижу интонацию по лицу: мягко, правильно, с лёгким нажимом заботы.
Мила смотрит на зонт. Потом на Олега. Потом снова на дождь. И замирает.
У неё всё тело делает этот выбор раньше головы: плечи напрягаются, пальцы сильнее сжимают ремень рюкзака, подбородок опускается на миллиметр. Чужому глазу ничего, девочка думает, как добраться до остановки. Моему видно: она выбирает между холодом и чужой близостью.
И меня срывает.
Двигатель рычит так, что воздух у крыльца вздрагивает. Заднее колесо режет мокрый асфальт, брызги летят в стороны, вода хлещет по визору, по рукавам, по джинсам, забивается под воротник, и байк встаёт у ступеней с коротким визгом тормоза. Несколько человек отшатываются — Санёк бы сказал «эффектно», Дэн — «административно наказуемо».
Мне плевать.
Снимаю шлем. Дождь сразу бьёт по волосам, стекает за воротник кожанки, вода холодная, но кожа под ней горячая, как после мастерской, когда стоишь слишком близко к горелке.
Мила смотрит на меня. Глаза большие, злые уже заранее, до того как я успел открыть рот.
Хорошо. Пусть злится. Злость ей идёт больше, чем эта чёртова вежливая тишина.
Я стягиваю кожанку — мокрая кожа липнет к футболке, тянет за плечи, и запах поднимается плотный: дождь, бензин, дорожная пыль, сигаретный дым из гаража, нагретый металл, въевшийся в подкладку.
Протягиваю ей.
— Надень.
Она смотрит на куртку так, будто я протянул ей контракт с дьяволом, напечатанный мелким шрифтом.
— Я не просила.
Голос у неё тоньше обычного от дождевого шума, но это не мешает ей показывать зубы.
— Я заметил. У тебя с этим системная проблема.
— С чем?
— С просьбами.
Она щурится, дождевые капли цепляются за ресницы, скатываются по щеке, и я ловлю себя на идиотской мысли, что хочу стереть одну большим пальцем. Не стираю. Я не настолько тупой. Пока.
— Мне не нужна твоя куртка, — отказывается она.
— А мне не нужен твой героический поход до остановки в мокрой водолазке. Мы оба разочарованы.
Олег делает шаг ближе, зонт наклоняется над ней, и я вижу, как Мила едва заметно уходит плечом в сторону. Вот это движение и добивает — не его слова, не его зонт, а это микроскопическое отступление, которое никто, кроме меня, наверное, не заметил бы: не сейчас, не ближе, не так.
Я смотрю на неё.
— Мила.
Она замирает. Не от страха — от звука. От имени в моём голосе.
Я сам слышу, как оно выходит: ниже, чем нужно, с хрипом на согласной, с вибрацией в горле, которую дождь не съедает. Это не «Мил» Олега, мягкое, гладкое, вытертое до удобства. У меня её имя выходит как вещь, которую опасно держать во рту, но очень хочется.
— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — спрашивает она.
Капля висит на краю её нижней губы. Срывается.
Я заставляю себя смотреть ей в глаза.
— Твой латте-курьер говорит «Мил» чаще, чем моргает.
У Олега в лице почти ничего не меняется. Почти. Улыбка остаётся, но глаза на секунду становятся пустыми, как дно металлической раковины, обнажившееся, когда сливают воду.