Мила вспыхивает.
— Не называй его так.
— Как? Латте-курьером?
— Он мой друг.
Вот оно. Слово встаёт между нами, мокрое, аккуратное, правильное. Друг. Я смотрю на неё, и внутри что-то неприятно, глупо, по-мальчишески дёргается.
— Я понял. Именно это и бесит.
Она моргает.
— Что?
— Ничего. Куртку надень.
— Ты всегда командуешь, когда не знаешь, что сказать?
— Когда знаю — хуже.
Её зрачки расширяются — совсем чуть-чуть, как чернила, расползающиеся по мокрой бумаге.
Я делаю шаг к ней. Медленно. Не потому что играю в хищника, а потому что если подойду резко, она отступит, а если она отступит, я, возможно, сорвусь не туда: в злость, в грубость, в желание поставить её за свою спину и послать весь мир к чёрту.
Это красиво только в кино. В жизни — плохая привычка мужчин, которые путают защиту с присвоением.
Она не отступает.
Стоит на первой ступени, подбородок чуть поднят, мокрые пряди прилипли к вискам. Маленькая. Упрямая. Живая.
Я набрасываю куртку ей на плечи.
Кожа ложится на неё тяжело, сразу делает её ещё меньше: рукава длинные, плечи широкие, воротник почти касается подбородка, и моя куртка пахнет мной, и это ударяет в голову сильнее, чем должно. На ней моя вещь. Моя кожа. Мой запах у её горла.
Пальцы сами поправляют воротник, быстро, практично, так я говорю себе, и большой палец задевает мокрые волосы на её шее.
Она вздрагивает.
Не сильно, не театрально, но я вижу, как по коже под ухом пробегают мурашки, как она на секунду задерживает вдох, как напрягается тонкая связка у горла, и вот тут всё становится опасным, потому что между моим пальцем и её кожей почти ничего: вода, волосы, мокрый край воротника и её тепло под ним. Я могу провести большим пальцем ниже, под ткань, к ключице, туда, где кожа тонкая и пульс бьётся быстро. Могу наклониться и сказать ей на ухо что-нибудь такое, после чего она или ударит меня, или перестанет дышать.
Могу.
И именно поэтому убираю руку. Первым. Почти вовремя.
Она стоит в моей куртке и смотрит на меня снизу вверх, и дождь стучит по козырьку, по асфальту, по её ресницам, по моей футболке, которая уже липнет к груди. Холодная вода собирается у пояса джинсов, а мне жарко так, будто стою не под ливнем, а перед открытой топкой.
Мила вдыхает. Глубже, чем нужно.
Её ноздри едва заметно дрожат, губы приоткрываются, и я понимаю до того, как формулирую: она вдыхает её. Куртку. Мою куртку. Мой запах на себе.
Внизу живота тянет резко, тупо, до злости, член тяжелеет, упирается в мокрую ткань джинсов, и это настолько не вовремя, что хочется рассмеяться, или выругаться, или сесть на байк и уехать, пока мозг ещё обслуживает тормоза.
Вместо этого я улыбаюсь одним уголком рта.
— Если будешь так дышать, я решу, что она тебе нужнее, чем мне.
Её лицо вспыхивает — не розовеет, вспыхивает: щёки, уши, шея под воротником.
— Я просто замёрзла.
— Конечно.
Олег открывает рот — я чувствую это боковым зрением раньше, чем слышу.
— Странный жест, — говорит он, и голос у него спокойный, мягкий, но дождь делает края слов жёстче. — С такими парнями стоит быть осторожнее, Мил. Они делают это для эффекта.
Мила поворачивает голову. Медленно.
И я вижу момент, когда у неё внутри что-то щёлкает, не громко, не драматично, просто позвоночник выпрямляется на пару миллиметров, плечи перестают прятаться под моей курткой, пальцы на ремне рюкзака расслабляются.
— А ты не делаешь?
Тишина. Даже дождь будто на секунду отступает, хотя это невозможно.
— Я просто хотел помочь, — оправдывается он.
Мила смотрит на него.
— Я знаю.
И всё. Ничего больше. Но этого достаточно. Она не выбирает меня, не говорит спасибо, не делает шаг ко мне, не смотрит на меня как на героя — она просто перестаёт быть удобной рядом с ним.
И у меня срывает резьбу.
Потому что, оказывается, иногда человеку достаточно одного «а ты не делаешь?», чтобы захотелось сжечь весь кампус, купить ей сухие носки, сломать кому-нибудь пальцы и не сделать ни одного из этих пунктов, потому что она справится сама.
Я надеваю шлем.
Мила смотрит на мою футболку, прилипшую к груди, на воду, текущую по рукам, по татуировкам, по костяшкам.
— Ты промокнешь.
— Уже.
— Тогда зачем отдал?
— Тебе не идёт серый цвет губ.
— Очень смешно.
— Я не шутил.
Она замолкает.
Дождь бьёт по шее, по волосам, по лицу, вода стекает в глаза, и я моргаю.
— Как тебя вообще зовут? — спрашивает она вдруг.
Я смотрю на неё через открытый визор.