Улыбка сама тянет уголок рта. Вот и глупость.
Встаю. Не спешу, не потому что играю, а потому что если подойду слишком быстро, она услышит это через дверь, и я не хочу, чтобы она знала, что я ждал.
Открываю.
Она стоит в коридоре. Куртка в руках, на ней домашняя футболка с Тоторо, короткие шорты, босые ноги в резиновых сабо. Волосы влажные у висков после душа, кожа на щеках почти светится.
Она резко протягивает её мне.
— Забери.
Я смотрю на куртку. Потом на неё.
— Уже?
Её пальцы сильнее сжимаются на коже.
— Что значит «уже»?
— Думал, вдруг она тебе пригодится.
— В смысле?
Я прислоняюсь плечом к косяку.
— Тебе же нравится запах.
Она застывает. Сначала полностью. Потом по ней проходит волна — от глаз к горлу, от горла к плечам, от плеч к рукам. Пальцы дёргаются, будто она хочет кинуть куртку мне в лицо, или в грудь, или убежать вместе с ней.
— Ты невыносимый.
— Ты повторяешься. Но мне нравится, как ты это произносишь каждый следующий раз. По-новому.
— А мне не нравится твоё лицо. — Она удивлённо моргает, будто слова, которые вырвались, не сходятся с мыслями. — Я хотела сказать, выражение лица.
— Значит, лицо нравится?
— Нет!
— Врёшь.
Она вспыхивает.
Вот оно. Огонь. Не тишина, не кивок, не «спасибо, Олег». Она живая, злая, держит мою куртку так, будто это улика против неё самой, и я понимаю, что начинаю проигрывать. Сильно.
Она суёт куртку мне в живот.
Я держу.
Она тоже.
Пауза.
Я опускаю взгляд на её пальцы — тонкие, с короткими ногтями, костяшки белеют от хватки.
— Отпусти.
— Сам отпусти. — И снова это выражение на лице, замешательство от собственных слов.
Голос у неё ровный. Почти. Но пульс на шее бьётся быстро, под кожей, у края воротника футболки, маленький удар за ударом, и я смотрю на него дольше, чем надо, и она видит, куда я смотрю, и не прикрывается, и от того, что не прикрывается, у меня темнеет по краям зрения.
— Мила.
— Что?
— Если я сейчас потяну, ты окажешься ближе.
Она смотрит мне в глаза. И не отпускает.
Воздух в коридоре густеет. Лампа над лифтом гудит, где-то этажом выше хлопает дверь, по трубам проходит вода — всё далеко, неважно.
Я тяну. Чуть-чуть. Совсем.
Кожа скрипит в наших руках.
Она делает шаг вперёд. Почти случайно. Почти.
Теперь между нами меньше ладони. Её пальцы всё ещё на коже, мои —чуть выше её, и я чувствую тепло её рук не прикасаясь, и от неё пахнет шампунем, зубной пастой и тем нервным жаром кожи, который появляется, когда человек делает то, чего боится и хочет одновременно.
Она поднимает лицо.
Я смотрю на её рот. Нижняя губа чуть влажная — она провела по ней языком, пока шла по коридору, наверное, или только что, я не видел, и это бесит.
Она видит, куда я смотрю. Я вижу, что она видит.
Её дыхание сбивается, тихо, но рядом со мной тихого не бывает, и я слышу, как воздух цепляется у неё в горле, как она втягивает его через приоткрытые губы и не сразу выпускает.
Внутри всё собирается в одну короткую, злую команду: ближе.
Рука хочет отпустить куртку и лечь ей на талию. Не грубо. Пока не грубо. Просто почувствовать, какая она под ладонью, тонкая, тёплая, живая. Потом выше, под лопатку, притянуть, проверить, какой звук она издаст, когда поймёт, что между нами больше нет воздуха.
Я не двигаюсь.
Только спрашиваю:
— Стоп?
Она моргает. Слово попадает в неё, как камень в воду, и круги расходятся по лицу: непонимание, злость, смущение, что-то горячее под ним.
Она шепчет:
— Не знаю.
И я отпускаю куртку сразу. Шаг назад — резкий, такой, что спина ударяется о косяк. Боль проходит по лопатке, хорошая, конкретная, нужная, возвращающая в реальность.
Она стоит с курткой в руках и смотрит на меня так, будто я её толкнул. Может, так и есть. Не телом. Хуже.
— Ты издеваешься?
— Нет.
Голос выходит ниже, чем я хотел. Грубее.
— Тогда почему?
Я смотрю на неё. Без защиты.
— Потому что твоё «не знаю» для меня звучит как «не смей». И я, как ни странно, слушаю.
Она открывает рот. Закрывает.
В коридоре снова гудит лампа. Жёлтый свет цепляется за её волосы, за голые колени, за скомканную кожу куртки в её руках. Я провожу языком по внутренней стороне губы и ловлю себя на этом — почти кусаю.
Черт.
Она замечает. Конечно, замечает. Зрачки расширяются.
И вот это уже нечестно.
— Не стой так близко, — говорю тише, — если хочешь, чтобы я оставался приличным.
Это правда. Не вся. Вся звучала бы так: я хочу тебя настолько, что джинсы стали пыткой; хочу услышать, как ты перестанешь спорить на середине фразы; хочу прижать тебя к этой стене и смотреть, как ты решаешь — убежать или остаться; хочу, чтобы ты сама сказала «да», чётко, зло, без дрожи, и тогда мне уже никто не поможет.