— Я очень стараюсь, Камилла.
Глава 14. Мила: Приглашение
Моё имя бьёт наотмашь. Не паспортное, стерильное, из ведомостей деканата, а его «Камилла», сказанное низко, хрипло, так, будто он пробует его на вкус и ему нравится. Внутри всё сжимается в тугой, дрожащий узел. Я больше не могу держать эту куртку. Не могу стоять так близко, вдыхая его запах.
Резко впихиваю кожу ему в грудь. Отпускаю сразу, словно она раскаленная.
— Вот. Доволен?
Он ловит её легко, прямо на лету.
— Нет.
Теряюсь. Заготовленная злость даёт сбой.
— Что?
— Не мёрзни.
Его взгляд опускается ниже, скользит по моим голеням, и там, где он проходит, кожу стягивает холодом. Мурашки бегут частой, предательской волной. В коридоре просто сквозняк, говорю я себе.
Набираю в грудь воздух, чтобы сказать какую-нибудь колючую глупость, защититься, но где-то за углом утробно лязгает механизм лифта. Кабина ползёт вверх.
Магия рассыпается. Это просто подъезд. Чужие двери. Сейчас кто-то выйдет и увидит нас. Увидит меня, растрепанную, в коротких шортах, замершую перед соседским парнем.
Делаю полшага назад. Этого мало, но больше я не могу.
Рэм молча перекидывает куртку через плечо. От чёрной кожи всё ещё пахнет мной, и от осознания этого факта дышать становится только тяжелее. Отворачиваюсь к своей двери. Пальцы не слушаются, ключи предательски звякают в руке. Вставляю ключ в новый замок — тяжелый, стальной, который он сам мне поставил. Проворачиваю. Затылком, лопатками чувствую, что он всё ещё стоит там. Не уходит к себе. Смотрит. Это тянущее, тяжелое чувство его присутствия сводит с ума.
Берусь за ручку, но перед тем как нажать на неё, оборачиваюсь. Мне нужно оставить за собой границу.
— Спокойной ночи, Рэм.
Он чуть склоняет голову. Тёмный взгляд не отпускает.
— Спокойной ночи, Камилла.
Застываю.
— Не называй меня так. По полному имени.
— Почему?
Глотаю ком в горле.
— Слишком серьёзно звучит.
— А ты думаешь, я шучу с тобой?
Губы приоткрываются. Я хочу что-то сказать. Огрызнуться, отшутиться, выстроить стену обратно. Но слов нет. Его взгляд, тяжелый и абсолютно серьезный, лишает меня остатков самообладания. И я делаю единственное, что умею делать хорошо, когда становится невыносимо.
Я сбегаю в спасительную темноту своей квартиры.
Дверь закрывается тихо, просто смыкается за спиной, и замок проворачивается дважды с тем сытым щелчком, который издаёт только хорошая сталь. Цепочка звякает следом, слишком громко для квартиры, где больше никого.
Стою в прихожей, не сняв сабо.
Пальцы подрагивают мелко и нервно. Прежняя дрожь шла из живота, из старого выученного страха, эта живёт только в кончиках, где кожа помнит скрип мокрой куртки между нашими ладонями.
От рук пахнет мокрой кожей и бензином, а под этим тёплое и живое, пробивается, как пульс через бинт. Подношу пальцы к лицу, вдыхаю коротко и воровски и тут же отдёргиваю руку.
Нет. Это уже диагноз.
Сбрасываю сабо, прохожу в комнату, задеваю плечом косяк, хотя маршрут впечатан в мышечную память до миллиметра. Кровать не заправлена, мониторы мертвы. Всё как всегда. Только куртки его нет, а тяжесть от неё на плечах осталась.
«Если я сейчас потяну, ты окажешься ближе».
Он потянул на сантиметр, и мои ноги сами шагнули вперёд, и расстояние между нами перестало быть расстоянием и стало горючим. А потом «Стоп?» ровным низким голосом, в котором не было ничего красивого, только хруст самоконтроля, выкрученного на последний оборот.
И я ответила: «Не знаю».
Он отступил мгновенно. Спиной в косяк, резко, я видела, как от удара дрогнули плечи. И между нами снова появился воздух, холодный и ненужный.
«Потому что твоё "не знаю" для меня звучит как "не смей". И я, как ни странно, слушаю».
Ложусь на спину и закрываю лицо ладонями.
Он слушает. Он, два метра мрачного упрямства, татуировок и мотоциклетного бензина, слушает. Услышал «не знаю» и превратил его в «нет», потому что всё, что не «да», для него стена. Хотя я видела, чего ему это стоило: побелевшие костяшки, язык, прошедший по внутренней стороне губы с таким давлением, будто он прикусывал собственные слова, и челюсть, сведённую так, что желваки проступили под кожей, как камни под тонким льдом.
За стеной тишина. Десять сантиметров гипсокартона, и он. Может быть, стоит у двери зеркально, спиной к дерматину.
Хочется постучать. Три раза, костяшками.
Не стучу. Потому что три удара после коридора это уже не «ты там?». Это «я хочу, чтобы ты пришёл».