Мне двадцать лет, и я не помню, когда последний раз одевалась для кого-то. Не «прилично» и не «незаметно», а для. Чтобы кто-то посмотрел и зацепился взглядом. Чтобы ткань обозначила то, что я шесть лет прятала под безразмерным хлопком: что у меня есть тело, и оно живое, и в нём есть линии, которые можно проследить глазами от ключицы до бедра, если ты стоишь достаточно близко и достаточно внимательно смотришь.
Мысль пугающая. Я не додумываю её до конца, потому что если додумаю, то снова надену толстовку на два размера больше и скажу Саньку, что передумала, и буду лежать одна в квартире с гудящим холодильником и пустой стеной, и это будет безопасно, привычно и совершенно невыносимо. Не как Рэм невыносимо, а тоскливо.
Чёрные джинсы, узкие, давно забытые на дальней вешалке. Я натягиваю их и смотрю в зеркало, и внутри всё замирает, потому что в них видно, что у меня есть бёдра, и талия, и линия между ними, которую ткань повторяет честно, без оговорок. Чёрная футболка с круглым вырезом, не растянутая, садится по фигуре так, что грудь становится фактом, а не предположением. Поверх клетчатая рубашка нараспашку, потому что без верхнего слоя страшно: нужен хотя бы один край, за который можно спрятаться, если станет слишком. Кеды на ноги. Хвост распускаю и собираю заново, выше, чище, приглаженнее, чтобы не скрыть лицо, а показать, и оставляю две прядки по бокам, чтобы его очертить.
На запястье тонкую резинку, на уши крошечные серёжки-гвоздики, серебряные, с камнями размером с маковое зерно, которые мама подарила на восемнадцать и которые я ни разу не надевала, потому что украшения это заявление о том, кто ты есть и что тебя стоит рассматривать, а я несколько лет старалась убедить мир в обратном.
В зеркале кто-то знакомый и не очень. Лицо без макияжа, бледное от бессонницы, с тёмными кругами, которые не скроешь ничем, но глаза живые и настороженные, с расширенными зрачками, как у зверя, который вышел из укрытия не потому, что безопасно, а потому, что больше не может сидеть внутри.
Я стою перед зеркалом минуту и пытаюсь не отводить взгляд от собственного отражения.
Получается с третьей попытки.
Внизу коротко сигналит клаксон, два смешных «пип», будто кто-то случайно нажал локтем и с перепугу нажал ещё раз.
Двор пахнет мокрой листвой. Санёк высовывается из окна тёмно-синей машины, по боку которой царапина тянется длинной белой линией, будто кто-то вёл гвоздём от фары до заднего крыла и не остановился, пока не закончился металл.
— Эвакуация прибыла. Сопротивление будет занесено в протокол как проявление характера.
— Я могу передумать.
— Можешь. Но сначала оцени транспортное средство. Оно повышает самооценку всем, кто в него садится: человек сразу думает «у меня хотя бы не всё так плохо».
Я обхожу машину и открываю дверь.
На заднем сиденье музыкальный пульт с мешаниной ручек и ползунков, ноутбук, клубок проводов такой плотности, что в нём можно спрятать труп, колонки, пакет с углём, две бутылки воды, чёрная толстовка, скомканная в форме чьей-то сдавшейся надежды, и плюшевый динозавр кислотно-зелёного цвета с мордой, пережившей слишком много корпоративов.
— Это кто?
— Григорий. Технический директор.
— Приятно познакомиться.
— Не отвлекай его, он очень деловой.
В машине пахнет пылью из печки, нагретым пластиком проводов и слабым костровым дымом от Саньковой куртки, с горечью мокрого дерева. Он включает передачу, и машина дёргается, как будто её разбудили посреди глубокого сна и она ещё сердится.
Первые минуты я сижу вжатая в дверь, пальцы держат рюкзак так, что костяшки белеют, ремень впивается в ладонь, оставляя красную полосу. За стеклом ползут мокрые улицы, фонари размазывают жёлтые пятна по асфальту, и я считаю про себя до четырёх на каждом вдохе, привычка, появившаяся между четырнадцатью годами и первой папкой со скриншотами.
Санёк не давит вопросами. Он просто говорит ровным потоком, в котором я могу не участвовать, как в тёплом течении, где достаточно лежать на спине и не тонуть, но из которого время от времени высовываются крючки, точные и неслучайные, замаскированные под болтовню.
— Ты, кстати, в курсе, что у нас сегодня будет много гостей? Байкерская тусовка, локальная, своя. Раз в пару месяцев кто-то предоставляет гаражи, кто-то мангал, кто-то накопившиеся претензии к мирозданию, и получается то, что Дэн называет «социально приемлемая форма беспорядка».
— Сколько народу?
— Пятьдесят. Может, семьдесят. Зависит от того, у кого завтра смена, а у кого семья.
У меня резко сводит желудок, будто кто-то провёл мокрой ладонью по внутренней стороне рёбер.