— Семьдесят?
Санёк косится на меня коротко, как человек, привыкший оценивать обстановку на скорости сто двадцать километров в час.
— Из них половина приедет, постоит, потусит и уедет до полуночи. Никто не будет считать тебя по головам, выяснять, чья ты и откуда. Туда едут не на смотрины, а дышать. И девчонок будет достаточно, не пугайся.
— Я не пугаюсь.
— Ага. — Мягко, и само это «ага» звучит как подушка, подставленная под падение.
Он не настаивает. Просто переключает передачу, мотор жалуется на жизнь, и фонари за окном продолжают мазать стекло.
— Слушай, — предлагает после паузы, — давай я тебе наших прогоню, пока есть время. Чтобы ты не въезжала в ситуацию с нуля.
— Ты собираешься зачитать мне досье на своих друзей?
— Я собираюсь облегчить тебе вечер. Это принципиально разные вещи, и я настаиваю на юридическом разграничении.
Я молчу, и он принимает это за согласие, потому что молчание в его системе координат, видимо, стоит ближе к «да», чем к «нет», и, может быть, он прав.
— Маратик белоголовый, в очках, выглядит как человек, который читает Сартра в оригинале и коллекционирует цитаты мёртвых философов. На самом деле он реально что-то такое читает, а ещё он кикбоксер, мастер спорта или около того, я в этих градациях плаваю, но у него есть медали, пояс и родители, которые ставили ему удар лет с шести. Чай вместо пива. Книжка вместо телефона. В драке самый страшный из нас, потому что в драке он замолкает, а когда Маратик молчит и идёт к тебе, это финальные титры.
— Утешает.
— Не должно. Маратик никогда не начинает первым. Это вторая важная информация.
Я киваю.
— Дэн красавчик, на зелёном байке. Юрфак, третий курс, родители платят за учёбу, он стесняется этого и потому круглосуточно делает вид, что ему всё пофиг. Флиртует со всем, что моргает в его направлении. С девушками задерживается ровно до завтрака, и то если у них есть зеркало в полный рост. Всех запоминает по имени с первого раза, у него на это какой-то отдельный раздел мозга, которого у нормальных людей нет.
— Звучит как кошмар.
— Звучит как Дэн. На практике он первый прыгнет за любого из нас в любое дерьмо, не задавая вопросов. Поэтому его терпят, любят и регулярно хотят придушить.
Машина проходит светофор, красный и зелёный расплываются по мокрому лобовому стеклу, и город за ним становится акварельным и нерезким, будто кто-то провёл ладонью по непросохшей краске.
— Лёха. Тихий, рисует много. Не лидер, не молчун из принципа, просто говорит ровно столько, сколько нужно, ни слога больше, и каждое слово при этом весит, как кирпич. Не пугайся, если он на тебя долго смотрит. Знаю, это может выглядеть жутковато, но это не оценка, скорее… Он просто пытается понять, что ты за человек, и взглядов ему достаточно, чтобы сделать выводы. Ещё есть Кир…
— Кир?
Я прокручиваю в голове парковку, столовую, гараж. Четверо рядом с Рэмом постоянная величина. Пятый?
— Школьник. — Интонация небрежная, но защита в ней слышна. — Восемнадцать исполнилось недавно, поэтому формально мы не нарушаем ни одного морального кодекса из тех, что ещё работают.
— Школьник? С вами?
— Он выглядит на двадцать пять и убивает взглядом, клянусь, я видел лазеры.
— Тогда почему он в вашей… — Я подбираю слово, перебирая «компании», «банде», «стае», и останавливаюсь на самом нейтральном, хотя ни одно из них не подходит: — Компании?
Санёк притормаживает на повороте мягко и аккуратно, с уважением к Григорию на заднем сиденье.
— Прибился. Год назад, может, полтора. Стоял в гаражах поодаль, у Рэма двоюродный брат приятельствовал с его отцом, отец погиб давно. Кир приходил, молчал, пялился на байки жадно и не отрываясь. Мы такими же были. Рэм однажды кивнул ему, мол, садись поближе, не мёрзни. Этого хватило.
— Странно.
— Он не странный. Он закрытый. Отец погиб, когда Киру было двенадцать, кажется. С тех пор он, похоже, не очень понимает, зачем разговаривать с людьми, которые его не понимают. Поэтому в школе ему скучно, а с нами нет. Учится нормально, кстати.
Я молчу, и в машине это молчание становится объёмным, как вода, заполняющая ёмкость.
— И не пугайся, что он не улыбается. У него лицо такое, по умолчанию стоит на «не подходи». Внутри Кир нормальный пацан, просто упрямый, как целая тракторная бригада, слитая в одного человека. И байк у него лучше, чем у меня.
— Прибедняешься?
— Чистая правда. Это потому что у меня ещё машина, — он гладит руль с нежностью хирурга, поглаживающего скальпель. — С Григорием.
Я почти смеюсь и не смеюсь, потому что в горле встаёт ком, и непонятно, от юмора он или от того, что посторонний человек только что за пятнадцать минут разложил передо мной пятерых людей так бережно и точно, как раскладывают фотографии на столе, когда хотят, чтобы гость почувствовал себя в чужом доме своим.