Гаражи начинаются не с ворот и не с вывески — их нет, ни того ни другого, только бетонный заезд с выбоинами, в которых блестит дождевая вода.
Они начинаются с запаха.
Глава 16: Мила: Гаражи
Мокрое железо и старый бензин, въевшийся в бетон и землю, угольная пыль, мясо на решётке с корочкой чёрного жара, разлитое пиво и горячий пластик проводов, тянущихся от колонок. Всё это смешивается в плотный слой воздуха, который ложится на язык солью после моря. Бас доходит не через уши, а через подошвы кед, низкий и тяжёлый, и от этой вибрации кожа на голенях вспоминает, что у неё есть нервные окончания и они работают.
Я опускаю стекло на три пальца, и в машину сразу вваливается чужая жизнь, шумно и не спрашивая разрешения.
Смех приходит слоями: низкий мужской, высокий девичий, чей-то заливистый, сорванный на визг. Мат летит через площадку, как мяч в дворовом футболе, безадресный и дружеский. Искры из железной бочки, в которой горят обломки поддонов, поднимаются рыжим столбом и гаснут в сыром воздухе. Чей-то крик:
— Серёга, ты опять масло с пивом перепутал?!
— Я экспериментирую!
Санёк щурится довольно, как человек, который привёз меня не к промзоне с мангалом, а в собственный театр, где он одновременно режиссёр, пожарный инспектор, капельдинер и причина половины проблем.
— Добро пожаловать в культурную программу. Здесь люди обычно либо социализируются, либо получают травму колена. Иногда одновременно. Рекорд за Саньком, то есть за мной, но в третьем лице это звучит внушительнее.
— Ты ужасно умеешь успокаивать.
— Честность основа доверия и уголовных дел.
Машина останавливается боком, под углом, который не имеет отношения ни к одной известной системе парковки, будто Санёк однажды поссорился с геометрией, победил и с тех пор живёт по собственным законам пространства.
Я выхожу, и холодный воздух сразу цепляет щиколотки, забирается под рубашку, проходит по рёбрам. Внутри всё сжимается от количества всего: кожанки, татуировки, голые ключицы в вырезах маек, чужие руки со стаканами, смех с запрокинутыми головами, цепочки на джинсах, блеск пирсинга под фонарём. Девчонки стоят у байков так, будто их тела никогда не были проблемой, никогда не требовали три слоя ткани, чтобы чувствовать себя в безопасности.
А я стою в клетчатой рубашке, в чёрной футболке, в джинсах, которые слишком честно напоминают, что под одеждой у меня есть бёдра, и талия, и грудь, и кожа, и всё это существует не в теории, а прямо сейчас, в дрожащем свете гирлянд, натянутых между гаражами, среди людей, которые друг друга знают, а меня нет.
— Нормально выглядишь. — Санёк не смотрит в мою сторону.
— Я ничего не спрашивала.
— Плечи. Они у тебя сейчас поднялись до ушей и уже подают заявление на отдельное гражданство.
Я хочу огрызнуться, но он не ждёт ответа. Просто идёт рядом с техникой в руках, не ведёт и не тянет за собой, а держится на расстоянии вытянутой руки, ровно там, где я могу в любую секунду развернуться, уйти к машине, сесть, закрыть дверь и попросить отвезти обратно.
Это раздражает. И помогает.
Свора занимает крайний бокс справа, и он выглядит как место, в котором провели не один вечер и не десять. Стены в потёках масла, старый календарь две тысячи девятнадцатого года, под потолком горит мертвенно-белая гудящая лампа дневного света. На верстаке ключи, отвёртки, гайки и металлические детали с резьбой, в которых я ничего не понимаю, но которые лежат в таком порядке, что видно: их хозяин знает каждую по имени. У стены пластиковый ящик с пивом, пакет с пирожками, от которых пахнет горячим тестом и капустой, бутылка воды с этикеткой, наполовину содранной чьим-то нервным ногтем.
Красавчик Дэн сидит на перевёрнутой канистре рядом с девушкой, у которой пирсинг на ключицах и её смех звучит так, будто она заранее простила ему все грехи. Светленький Маратик читает, сидя на ящике с инструментами, с прямой спиной и сосредоточенным лицом, и выглядит человеком, который даже конец света встретит с книжкой. Тихий Лёха рисует у дальней стены, и свет падает на его скетчбук косо, высвечивая штрихи графитным серебром. Высокий мрачный незнакомый парень, должно быть Кир, стоит у входа: тёмный, с широкой спиной, одним наушником в ухе и лицом, на котором явственно читается нежелание тратить энергию на реверансы.
Рэма я нахожу последним. И жалею, что нашла.
Он стоит у мотоцикла, чуть в стороне от круга света, будто отошёл к границе тени по собственному желанию или по привычке. Чёрная футболка, тёмные джинсы, бутылка в руке, конденсат на горлышке. Татуировки на шее и руках будто стали ярче. Плечи опущены, одна нога чуть согнута, бедро у седла байка. Поза выглядит небрежной и лёгкой, но это обман, который я уже научилась видеть: всё расслабленное в нём обещание собраться за долю секунды, если понадобится.