Рядом с ним стоит девушка. Высокая, узкая талия, кожаный топ, который заканчивается за три ладони до пояса джинсов. Тёмные волосы до лопаток, блестящие от влаги или средства, которое делает их такими, будто она только что побывала под дождём, и ей это идёт. Губы цвета тёмного вина. Полоса голого живота, плоского, с тенью мышц под кожей, и на ребре тонкая татуировка, то ли ветка, то ли шрам. Она стоит близко к нему, ближе, чем я стояла с любым мужчиной в жизни до вчерашнего коридора, и её ладонь лежит на его предплечье.
Не цепляется. Не хватает. Просто лежит.
И от этого под рёбрами щёлкает злая горячая пружина, которую я не приглашала и не хочу признавать.
Санёк замечает. Разумеется. У него на это отдельный орган восприятия, как у летучей мыши.
— Соня. — Тихо, не поворачивая головы. — Из «Громких», их клуб. Хорошая, ничего дурного не скажу. У них с Рэмом было что-то прошлой зимой, пару раз, без обязательств, по обоюдному.
Конечно, у него были девушки. Метр девяносто, татуировки, пирсинг, байк, голос, от которого у меня до сих пор вибрирует под ключицами и в солнечном сплетении. Было бы странно, если бы не было. Я это знала. Но знание одно, а Соня с её ладонью на его руке и правом стоять рядом — совсем другое.
— Я не спрашивала.
— У тебя лицо сейчас такое, будто ты мысленно закопала её, его и мотоцикл.
— Сань...
— Он не святоша. Это то, о чём тебе нужно знать. Девушек было много, и я предпочитаю отворачиваться, когда он с ними, потому что это всё равно что смотреть порно на людях. Рэм заставил меня задуматься об изобретении презервативов для глаз, а ведь у нас есть Дэн...
Я непроизвольно вжимаю голову в плечи, и от Санька это не укрывается.
— Прости. Но ты единственная, с кем он не такой...
— Какой?
— Тактильный.
У меня вырывается невесёлый смешок.
Для него это заводские настройки, естественное поведение: эти взгляды, фразочки, которые цепляют и не отпускают, его положение в пространстве, как будто весь воздух принадлежит ему. Он не хочет, чтобы об этом узнали, но скрыть не получается. Он просто такой. А я...
— Видимо, со мной что-то не так.
— Эй. Просто для протокола: Рэм так ни на одну девушку не смотрел, как смотрит на тебя. Ни на Соню, ни до неё, ни после.
Я резко поворачиваюсь к нему, и горло сжимается от вопроса, который вылетает раньше, чем я успеваю его остановить:
— А как он смотрит?
Санёк бросает взгляд поверх моего плеча, туда, где Рэм всё ещё слушает Соню, кивает ей, держит бутылку в руке, но голова его повёрнута уже не совсем к ней, а чуть в сторону. В мою сторону.
— Как пожарник, который стоит у открытой двери дома, внутри которого полыхает, а он не входит, потому что ему запретили тушить.
Я молчу. Потому что это слишком точно для человека с плюшевым динозавром на заднем сиденье и царапиной на всю длину машины. Может, из-за этого она и появилась.
Соня смеётся, запрокинув голову, обнажив горло, красиво и привычно, с уверенностью женщины, которая знает, как звучит, когда смеётся, и кладёт вторую ладонь ему на грудь. Легко, на секунду, у самой ключицы, там, где бьётся пульс и ткань футболки натянута на мышце.
Рэм не отстраняется резко, не делает сцены, не отбрасывает её руку. Он отвечает ей коротко и низко, без улыбки. Слов не слышно, но интонация читается по губам: спокойная, ровная.
Соня перестаёт смеяться. Поворачивает голову. Находит меня взглядом мгновенно и точно, будто знала, где искать, ещё до того, как повернулась.
В её лице нет злости. Ни ревности, ни холодного «а, понятно», которого я ждала. Скорее узнавание. Как если бы она увидела ответ на вопрос, которым задавалась последний час, и теперь этот ответ стоит в клетчатой рубашке с побелевшими костяшками и делает вид, что ей всё равно.
Она убирает руку с его груди. Проводит большим пальцем по его предплечью на прощание, почти дружески, как прощаются люди, которые были достаточно близки, и отходит к своим.
Рэм смотрит на меня. Не улыбается, не кивает, не делает ни одного из тех жестов, которые означали бы «я тебя увидел, привет, рад, подходи».
Просто смотрит, и от этого взгляда я вдруг чувствую каждый квадратный сантиметр своего тела так остро, будто он провёл по мне ладонью: вот грудь под футболкой, вот бёдра в джинсах, вот серёжка на мочке уха и пульс на шее. Он видит всё это, и я хочу, чтобы видел, и от этого хотения у меня между лопатками собирается жар такой густой, что рубашка на спине сразу становится лишней.