Я отвожу взгляд первой. Потому что если не отведу, он подойдёт. А я ещё не решила, чего хочу больше: чтобы подошёл или чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком вместе с этими джинсами.
Санёк представляет меня остальным, и всё происходит странно, не страшно и не мучительно, а именно странно и спокойно, будто я не вхожу в чужую территорию, а возвращаюсь откуда-то, где задержалась дольше, чем планировала.
Маратик поднимает глаза от книги и кивает:
— Привет.
Одно слово, без украшений, без попытки продолжить разговор. Как рукопожатие, только без рук.
Дэн поднимается с канистры и целует воздух рядом с моей рукой, не касаясь кожи, жест настолько театральный, что должен был бы раздражать, но почему-то не раздражает.
— Дэн. Если я случайно начну флиртовать, считай это заводским дефектом прошивки. Если не случайно, это улучшенная версия с расширенным функционалом.
Девушка рядом с ним, со смехом-списком грехов, которую я сначала приняла за его пару, а теперь вижу в ней старую подругу, сухо вставляет:
— Не верь. Там версия с критическими сбоями и без техподдержки.
Лёха просто поднимает глаза от блокнота, смотрит на меня дольше, чем принято, и во взгляде нет ни оценки, ни суда, ни попытки раздеть или измерить, только тихое профессиональное внимание человека, который привык видеть мир как линии, углы и тени. Кивает. Возвращается к рисунку.
Кир достаёт из пластикового ящика бутылку воды и протягивает. Без слов и без улыбки, просто рука с бутылкой, направленная в мою сторону, как факт, не требующий комментария.
— Спасибо, — говорю я.
— Ага, — отвечает он.
И это, кажется, у него полноценная речь.
Потом я вижу рисунок.
Плотный лист с загнутым углом приколот к деревянной стене бокса канцелярскими кнопками, рядом со старым календарём и чьей-то запиской «Санёк, верни ключ на 17, сука». Девочка в больших наушниках, с ушками поверх, подозрительно похожими на медвежьи, склонилась к микрофону. Лицо не моё и не совсем аватарное, не фотография и не копия, но я узнаю себя: наклон плеча перед высокой нотой, приоткрытый рот, через который проходит песня, прикрытые глаза с лёгкими штриховыми ресницами. Линия шеи натянута, как струна, будто человек набрал воздух перед сложным переходом и держит его в себе, прежде чем отпустить.
Пальцы на бутылке холодеют. Пластик скрипит под хваткой.
Это я и не я. Часть меня, которая существует только за микрофоном, вечером, с аватаром вместо лица и дерзостью вместо страха.
— Это Ками. Лёха нарисовал, — поясняет Кир рядом.
Я не сразу понимаю, что он обращается ко мне. Его голос приходит сбоку, низкий и ровный, и я моргаю, прежде чем повернуться.
— Слышала? — спрашивает он.
— Да, — отвечаю я, и горло сводит от усилия произнести это слово так, будто оно ничего не значит. — Слышала.
Кир смотрит на рисунок, лицо у него не меняется, хмурая замкнутость и тёмный взгляд из-под бровей на месте, но голос становится другим, чуть тише и плотнее, будто слова проходят не через рот, а через грудную клетку.
— Нравится, как поёт. Не визжит, не пытается скрыть отсутствие навыков фильтрами. Хорошо.
Я делаю глоток воды. Горло всё равно сухое, вода проходит мимо, не задерживаясь, будто жажда не физическая.
— Ты ей пишешь? В чате, — спрашиваю я, и вопрос звучит обыденно и ровно, а внутри скальпель, потому что в голове аккаунты с подчёркиваниями, чужие сообщения про дыхание на пятой песне и глаз на коврике, и каждый ответ сейчас либо облегчение, либо ледяная вода.
— Нет.
— Почему?
Кир хмурится, и на его лице появляется мальчишеское недоумение, будто вопрос не просто странный, а из другой системы координат, из мира, в котором слушать означает лезть, а внимание автоматически равняется вторжению.
— А зачем? Она поёт. Я слушаю. Мне от стримов большего не нужно.
Ответ попадает глубже, чем должен.
Три месяца чужих сообщений, скриншотов, ников с нарастающим количеством подчёркиваний, комментариев про семь минут и сбившееся дыхание — всё это вдруг становится ещё грязнее на фоне одного мрачного восемнадцатилетнего пацана, который умеет слушать чужой голос и не совать руки в чужую жизнь. Который приходит, молчит, вешает рисунок на стену, и этого достаточно. Это расстояние и уважение, форма внимания, от которой человеку по ту сторону экрана не хочется проверять замки.
— Хороший подход. — Голос садится на последнем слоге.
Кир пожимает плечом, одним, коротко.
— Нормальный.
И возвращается в телефон, надевая наушник обратно, будто разговор закончился в точке, которую он определил заранее.