Я смотрю на рисунок ещё несколько секунд. На линию шеи, на наклон плеча, на открытый рот, через который проходит песня. Потом поднимаю глаза.
Рэм всё ещё смотрит.
Сони рядом уже нет. Между нами люди, дым, гирлянды, мокрый бетон, чужой смех, бас из колонок, чья-то куртка, перекинутая через руль, кто-то, кто целуется у бочки, не стесняясь света. Но его взгляд проходит сквозь всё это и ложится точно на меня, не сбиваясь ни на кого по дороге. В этом взгляде нет вопроса, нет приглашения, нет ухмылки, нет «подойди» и нет «не бойся». Там ожидание, доведённое до дисциплины такой плотной, что она сама становится формой давления.
Санёк возникает рядом со стаканом и пакетом чипсов.
— Ты как?
— Нормально.
— Врёшь?
— Да. Но аккуратно.
Он кивает, и лицо его на секунду перестаёт быть смешным, становится спокойным, внимательным, почти взрослым.
— Аккуратная ложь засчитывается как социальный навык. Ты уже на уровень выше Дэна, поздравляю.
Сидр оказывается опаснее, чем выглядит.
Бутылка холодная, зелёное стекло с запотевшим горлышком, этикетка с яблоком, и на вкус как газированный яблочный сок. Первая бутылка греет под рёбрами и сворачивается клубком под диафрагмой, вторая делает свет гирлянд ближе и теплее, будто кто-то подкрутил яркость мира на два деления. К третьей из головы уходит лишний шум, царапины на старом замке и глаз на коврике, и остаются музыка, чужие взгляды и моё собственное тело, которое впервые за вечер перестаёт прятаться.
Аня, подруга Дэна, девушка с пирсингом на ключицах, который ловит свет при каждом движении, втягивает меня в круг у бочки.
— Мила, да? Не стой как мебель. Здесь мебель очень быстро растаскивают по гаражам.
— Я не танцую.
— Пока. И отлично. Значит, ты ещё не успела испортить себе технику дурными привычками.
Она смеётся открыто, с запрокинутой головой, и поворачивает меня к музыке, не удерживая, просто задавая направление, как штурман, который знает, что водитель справится, но показывает поворот для уверенности. Её рука сухая, горячая от бочки, пахнет сигаретой и апельсиновой жвачкой.
Сначала я двигаюсь так, как двигалась последние шесть лет: осторожно, скупо, с экономией жестов, будто за каждое лишнее движение снимают штраф. Плечи, перенос веса с ноги на ногу, волосы липнут к шее от духоты и близости огня. Бас проходит через подошвы кед вверх по голеням и бёдрам, собирается в животе и становится горячим и настойчивым. Потом Аня подхватывает припев на таком английском, за который любой преподаватель фонетики подал бы в отставку, девушка рядом, Катя, смеётся и крутит бутылку в пальцах, другая, Женя, делает размашистый круг с раскинутыми руками, и я не знаю, когда успела узнать их имена, но вдруг понимаю, что уже не изображаю движение.
Я танцую.
Не так, как Соня с её кожаным топом и уверенностью женщины, которая знает каждый свой угол и силуэт и выставляет их на свет. По-своему.
Неловко в первые такты, с запаздыванием, потом свободнее, когда тело перестаёт ждать разрешения и начинает слушать бас напрямую. Бёдра находят ритм, и это ощущение, когда музыка проходит через таз и становится движением, оказывается настолько физиологически честным, что я забываю стесняться. Плечи опускаются, перестают быть щитом. Волосы рассыпаются по спине, кончики касаются лопаток сквозь ткань. Я поднимаю руку к шее, чтобы убрать прядь, и чувствую, как футболка натягивается на груди, обозначая то, что весь вечер скрывала рубашка.
Я знаю момент, когда Рэм это видит.
Не потому что смотрю на него. Потому что воздух между мной и дальней стеной бокса меняет плотность, будто кто-то повернул невидимый вентиль и впустил давление, которое я чувствую только в его присутствии, тяжёлое и тёплое, с привкусом металла и дыма.
Поднимаю глаза, и он там, у мотоцикла, на границе света и тени.
Стоит неподвижно, и в этой неподвижности больше, чем в любом движении, потому что за ней усилие, видимое даже на расстоянии: напряжённые плечи, сведённая челюсть, бутылка в руке, наклонённая так, что пиво почти касается края, но он не пьёт, не подносит к губам, не делает ничего, кроме одного.
Смотрит.
Не скользит взглядом и не раздевает, как делают мужчины, привыкшие сортировать женщин по категориям пригодности. Он видит, как я сама выбираю быть видимой. Как моё тело впервые за двадцать лет перестаёт прятаться и становится не проблемой, а языком, и я говорю на этом языке с ним через дым и чужие спины, и каждый жест слово, которое никогда не произносила вслух.
Его пальцы сжимаются на бутылке. Костяшки белеют. На челюсти двигается мышца, медленно и тяжело, будто он перемалывает что-то между зубами и не может проглотить.