Он делает полшага вперёд. Останавливается.
Я вижу, как он заставляет себя остаться на месте, не ногами, а всем корпусом, будто натянул невидимый трос между собой и байком и теперь держится за него. И от этого по позвоночнику проходит ток. Не страх и не стыд, а незнакомое, плотное и горячее, поднимающееся от копчика к затылку и рассыпающееся по коже мурашками.
Власть.
Я не знала, что она ощущается так телесно: как сидр на языке, кислый и сладкий одновременно, как жар бочки, как пульс в кончиках пальцев, в шее, в нижней губе, которую я прикусываю не думая, и вижу, как его взгляд падает туда и темнеет.
Аня наклоняется к моему уху, и её дыхание пахнет пивом и апельсиновой жвачкой:
— Он сейчас либо подойдёт, либо сломает себе зубы.
— Почему?
— Потому что стискивает их так, будто пытается удержать во рту собственную репутацию. И проигрывает.
Я смеюсь коротко и неожиданно для самой себя, звук вылетает открытый и лёгкий, и снова смотрю на Рэма.
Это влияет на него сильнее, чем танец, чем бёдра в ритме, чем рука у шеи. Его лицо на секунду теряет контроль, приоткрывается, как запертая дверь, по которой ударили изнутри, и за ней видно живое и жадное, от чего у меня поджимаются пальцы в кедах.
Я улыбаюсь ему через бокс, едва, одним уголком рта, украв его жест и его оружие, ухмылку, которой он выводит меня из себя с первого дня на крыльце.
Его лицо меняется. Не сильно, на миллиметры. Но я уже умею читать эти миллиметры: веки тяжелеют, опускаются, рот приоткрывается на выдохе, будто он забыл, что воздух нужно впускать обратно. Потом он закрывает глаза на одну длинную секунду. Капитуляция.
Когда открывает, я уже отворачиваюсь.
Потому что если продолжу, он подойдёт. А если подойдёт, я не уверена, что захочу отступить. А если не отступлю, мне некуда будет деться от того, что происходит внутри: от горячего давления в нижней части живота, от пульса, от собственного тела, которое впервые в жизни не прячется, а зовёт.
И вот тогда появляется Дима.
Он встаёт рядом так естественно, будто пространство само его пригласило. Кожанка, выцветшие татуировки на предплечьях, в которых угадывается кельтский или автомобильный узор, улыбка без откровенной злобы, но с привычкой занимать чуть больше места, чем ему принадлежит.
— Привет, девчонки. Аня, ты опять без меня начала?
— Кто же виноват, что ты безнадёжно отстаёшь от расписания, Дим?
Он смеётся и переводит взгляд на меня, цепко и быстро, с оценкой, которая проходит сверху вниз и задерживается там, где не следует.
— А это кто?
— Мила, — представляет Аня, и голос её становится суше. — И она занята.
— Чем это я занята? — откликаюсь я раньше, чем успеваю понять, что именно защищаю, свою свободу или свою глупость.
Аня смотрит на меня так, как смотрят на человека, который сам поджигает фитиль и удивляется запаху серы.
Дима улыбается шире. И я моментально жалею, что открыла рот. Зубы у него белые, ровные, и это почему-то раздражает.
— Отлично. Потанцуем?
— Нет, спасибо.
— Одна песня.
— Нет.
— Полпесни.
— Нет.
— Куплет.
— У тебя проблемы с дробями или со слухом?
Аня фыркает. Катя вставляет:
— О, она кусается. Мне нравится.
Дима тоже смеётся, но делает шаг ближе, и смех при этом не меняется, тот же лёгкий тембр, а расстояние сокращается, и вот это несовпадение, когда голос остаётся лёгким, а тело наступает, вызывает у меня первый холодный толчок под рёбрами.
— Мне тоже, — тянет он.
И это «мне тоже» уже не смешное.
Он не страшный, не грязный, не похож на человека, который прямо сейчас сделает что-то непоправимое. Именно это и выбивает почву: опасность не всегда приходит с чёрным маркером и глазом на коврике, иногда она приходит с белозубой улыбкой и непоколебимой уверенностью, что твоё «нет» не стена, а дверь, которую просто нужно толкнуть чуть сильнее.
— Дим. — Смеха в голосе Ани больше нет, только сухой щелчок предупреждения. — Она сказала нет.
— Я слышал.
— Тогда обработай информацию. У тебя где-то между ушами должен быть процессор.
— Да ладно, это просто танец.
Он берёт меня за запястье.
Не больно. Не выкручивает и не тянет грубо, не хватает так, чтобы можно было вскрикнуть и оправдать страх перед теми, кто смотрит. Просто обхватывает пальцами запястье, кожа у него горячая и сухая, чуть шершавая на подушечках, и слегка ведёт в свою сторону, будто я уже согласилась и просто ещё не догнала собственное решение, будто моё «нет» было формальностью, через которую нужно переступить, как через порог.