Меня заклинивает. Тело каменеет, и слово не собирается.
Запястье становится чужим. Точка, в которой смыкаются его пальцы, превращается в центр, из которого холод расходится к плечам, к шее, к затылку. Плечи поднимаются. Голос проваливается под диафрагму, в ту яму, где я храню всё непроизнесённое с четырнадцати лет. Музыка уходит в вату, бочка становится слишком яркой и горячей, люди вокруг слишком близкими и большими, и я стою посреди этого и не могу вдохнуть, потому что воздух вдруг стал вязким, как смола.
Я знаю, что надо сделать. Выдернуть руку. Сказать: отпусти. Или хоть что-нибудь, любое слово, любой звук, который вернёт мне моё запястье и моё пространство.
Но между знанием и движением вклинивается старая мерзкая пауза, в которой тело замирает, как животное, притворяющееся мёртвым, чтобы хищники потеряли к нему интерес — потому что когда-то это уже сработало.
И Рэм видит эту паузу.
Не мою злость, которую я не успела собрать. Не Димину руку на моём запястье. Не Аню, которая уже открывает рот. Он видит паузу, замороженное тело, и его рука появляется на запястье Димы так спокойно, что я сначала не понимаю, откуда он взялся. Ещё секунду назад он был у мотоцикла, за тремя чужими спинами и облаком дыма. Теперь стоит рядом.
Пальцы Рэма пока не сжимают, просто лежат, длинные, с тёмными линиями тату и побелевшим шрамом на среднем, и от этого прикосновения Дима перестаёт двигаться, будто кто-то нажал кнопку отключения его нервной системы.
— Дим, тебе вроде сказали, отвали.
Голос низкий, с хрипотцой, ровный, как поверхность стола, на котором разложены заострённые ножи, и я чувствую этот звук кожей.
Дима перестаёт улыбаться. Белые зубы исчезают за сомкнутыми губами.
— Рэм. Я не знал, что она с тобой.
Рэм смотрит на него долго, без выражения, с тем терпеливым вниманием, с которым смотрят на уравнение, где ошибка очевидна, но нужно, чтобы автор нашёл её сам. Потом чуть наклоняет голову.
— Ошибка в формулировке.
— Что?
— Неважно, со мной она или нет. Важно, что она сказала «нет». Три раза. Тебе нужна помощь с арифметикой?
Дима дёргает плечом, мелко и нервно, как человек, который хочет сбросить чужую руку, но понимает, что бесполезно.
— Я просто...
Рэм чуть сжимает пальцы. Совсем немного, и я вижу, как двигаются сухожилия на тыльной стороне его ладони, как белеет кожа на костяшках, как Дима замолкает на середине вдоха, будто ему пережали горло, хотя Рэм держит его за запястье.
— Не надо мне объяснять, что ты «просто», — произносит Рэм ровно, без злости и без угрозы, и именно от этого отсутствия бетон под ногами кажется зыбким. — Просто не нужно делать то, после чего девушкам приходится проверять замки перед сном.
У меня внутри сжимается болезненно и остро.
Дима бледнеет. Не сильно, но достаточно: кровь отступает от скул, и загар на его лице становится желтоватым, нездоровым.
— Я понял.
— Что ты понял?
Дима смотрит на него. В глазах у него мелькает не страх, а расчёт, быстрый подсчёт шансов, как у игрока, который заглянул в чужие карты и увидел, что проиграл до начала раздачи.
Тишина становится отдельным звуком, плотным и занимающим место между нами. Даже музыка отходит на шаг, будто бас решил, что сейчас не его выход.
Дима сглатывает. Кадык проходит вверх и вниз.
— Если девушка говорит «нет», я отхожу.
— С первого раза, — добавляет Рэм.
— С первого раза.
Рэм отпускает его запястье. Пальцы разжимаются медленно, без рывка.
— Молодец. Иди тренируй память где-нибудь в другом месте.
Дима отступает, поднимает ладони в жесте сдачи и смотрит уже не на меня, а на мокрый бетон у своих ног.
— Извини, Мила. Реально.
— Принято.
«Ничего страшного» было бы ложью, а «всё нормально» ещё большей.
Он уходит быстро, не оглядываясь, вливается в толпу у мангала и исчезает, как растворяется капля чернил в мутной воде.
Аня выдыхает громко, всем телом, и плечи у неё опускаются на три сантиметра.
— Ты, конечно, умеешь появляться ровно тогда, когда драматургия просит, — бросает она Рэму.
Рэм не смотрит на неё. Он смотрит на моё запястье.
Там, где были чужие пальцы, кожа белая, четыре полосы от Диминой хватки, бледные на фоне розовой от сидра и жара кожи. Потом она быстро наливается цветом, и я сама вижу, как возвращается кровь: сначала по краям, потом к центру, как прилив.
— Болит? — спрашивает он.
Голос тихий. Тише, чем был с Димой. Другая частота, другой регистр, тот, что он включает не для публики.
— Нет.
— Не ври мне сейчас.
— Не больно. Просто... неприятно.
Он кивает. Его взгляд снова проходит по мне, и я чувствую, как он себя одёргивает, чувствую это почти физически, как рывок поводка. Его глаза хотят ниже, к вырезу, к талии, но он держит их на моём лице, и от усилия, которое ему это стоит, на его шее выступает вена.