Его лицо неподвижное, закрытое, то самое, которое я видела в первые дни: тёмное, контролируемое, без щели, через которую можно заглянуть внутрь. Но его глаза живут отдельно от лица, и в них всё, что было у стены: мой рот, его дрожь, мой стон, его бедро, мой голос, его «повреждение». Всё это горит в его взгляде, как горят угли под слоем серого пепла, и пепел тонкий, и стоит только подуть...
Санёк оборачивается, ловит направление, и на его лице появляется выражение, которого я раньше не видела, — тихое, почти взрослое, без юмора. Он кивает Рэму. Рэм кивает в ответ.
Санёк возвращается.
— Григорий заждался.
Прощаюсь. Каждое прощание лёгкое, будто ухожу не впервые, будто уже уходила отсюда и вернулась, и уйду, и вернусь снова.
Маратик:
— Приезжай ещё.
Без интонационного подъёма. Факт, не просьба.
Дэн:
— Если Рэм будет вести себя как идиот, у нас есть инструменты воздействия.
— Какие?
— Сарказм, давление и Маратик.
Маратик:
— Я не инструмент.
— Ты аргумент.
Лёха кивает и, как будто переживая, что я неправильно пойму его жест, улыбается — едва, всего секунду, и я понимаю, что это стоит ему усилий. И от того, что он решил потратить силы на то, чтобы дать понять, что будет мне рад, в сердце разливается благодарное тепло.
Аня обнимает быстро, крепко, пирсинг холодит через ткань, шепчет на ухо:
— Пиши мне. Возьми у Санька мой номер. Хотя я сама возьму у него твой. Ты же не против? Обожаю истории о первой жаркой любви.
— Мы не история.
— Разумеется. Вы просто два человека, которые чуть не подожгли гаражный кооператив.
Кир стоит у входа, когда я прохожу мимо, поднимает руку, и в этом жесте читается: ты нормальная, можешь прийти снова.
Выхожу. Ночной воздух ложится на лицо мокрой тканью, прохладной, пахнущей дождём, который прошёл, пока мы были внутри, сырой землёй, чьей-то сигаретой, выхлопом и свободой.
У машины оборачиваюсь. Потому что я слабее, чем хочу быть, и потому что не оглянуться — значит притвориться, что мне всё равно, а врать себе я разучилась примерно полчаса назад, у ржавой двери, с его языком во рту.
Рэм у мотоцикла. Один. Чёрный силуэт в жёлтом свете гирлянд, которые мокро поблёскивают и делают его контур нечётким, как фотографию, снятую через запотевшее стекло. Бутылка в опущенной руке. Сигарета между пальцами. Он не идёт следом. Не удерживает. Стоит и смотрит, и мне хватает этого взгляда через тридцать метров мокрого бетона, чтобы почувствовать его снова — рот, руки, давление, хрип, шарик пирсинга на моей губе, — всё сразу, одним ударом, от которого я хватаюсь за дверную ручку, чтобы не шагнуть обратно.
Сажусь в машину. Дверь закрывается, и звук отсекает весь мир — музыку, голоса, бочку, запах мяса — оставляя только тишину салона, запах ванильного освежителя и плюшевого динозавра на заднем сиденье, уткнувшегося мордой в провода.
Санёк не включает музыку. Только печку. Тёплый воздух идёт из дефлекторов с лёгким пыльным привкусом.
Пять минут молча. Город за стеклом — мокрые фонари с размытыми ореолами, пустые тротуары, блестящий асфальт.
Прижимаюсь виском к стеклу. В отражении незнакомка: губы припухшие, тёмные, глаза огромные, с расширенными зрачками. Провожу пальцем по нижней губе — она горячая, чувствительная, вздрагивает от собственного прикосновения, как будто ждёт чужого. Убираю руку.
Санёк делает вид, что не заметил.
— Ты в порядке? — спрашивает он, не поворачивая головы.
— Не знаю.
— Честный ответ.
На светофоре мимо нас проносится чёрно-красный мотоцикл — не рядом, а далеко впереди, уже уходя в левый поворот. Фонарь вырезает силуэт из ночи на долю секунды: наклон корпуса, колено у асфальта, шлем, плечи, которые я полчаса назад держала руками. Задние огни, два красных зрачка, и всё, растворился в мокрой черноте. Выехал позже, но гоняет так, будто мокрый асфальт — его личная собственность, и обогнал, не замедлившись, не мигнув.
— Его убьёт когда-нибудь этот байк, — говорю я, и голос выходит тише, чем хотела.
— Нет, — отвечает Санёк. — Байк — единственное, что он полностью контролирует. Остальное у него в последнее время идёт хуже.
Молчу. Видимо, «остальное» — это я.
Телефон вибрирует в кармане рубашки, у сердца.
Стена: постучи когда будешь дома
Без заглавных, без лишнего воздуха. И от этих слов теплеет под рёбрами сильнее, чем от всего вечера, потому что так он говорит: я не сплю, пока ты не дома. Я жду, и мне плевать, как это звучит.
Машина поворачивает на мою улицу. Фонари здесь реже, и свет ложится пятнами на мокрый тротуар, и между пятнами темнота, в которой могло бы быть что угодно, но сегодня мне не страшно.