Я смотрю на экран. Потом на свои руки — масло, грязь под ногтями, след от ключа на костяшке. Я мог бы написать ответ. Коротко, безопасно, с возможностью сослаться на опечатку или настроение.
Вместо этого я нажимаю на микрофон.
Потому что текст — это выбор слов, это редактура, это возможность стереть и переписать. А голос — это я, без черновика, и она услышит не буквы на экране, а частоту, и хрипотцу, и дыхание между словами, и всё то, что текст не передаёт. И я знаю, что это с ней сделает, потому что видел вчера у ржавой двери, как она реагирует на мой голос, когда он говорит правду: как менялось её дыхание с каждым моим словом, как расширялись зрачки, как вздрагивали пальцы на моём запястье, как она подавалась вперёд всем телом, не контролируя движение.
И я хочу сделать это снова. Зная, что она будет слушать, и краснеть, и сжимать бёдра, и переслушивать, — и это делает меня садистом. Но она делает со мной то же самое — просто не словами, а тем, как смотрит на мои руки, как кусает губу, как произносит «покажи» голосом, от которого у меня отключается голова. Так что мы квиты.
Записываю. Голос выходит ниже, чем я ожидал, — хриплый, с шумом мастерской на фоне, с металлическим эхом:
«Потому что достаточно вспомнить одну картинку. Они очень яркие. Хватает с запасом».
Отправляю. Жду три секунды. Записываю следующее:
«Например, как ты загорелась, когда говорила, что никто тебя не трогал. Злилась и стыдилась одновременно. Уши горели. Шея горела. А я стоял и думал, что хочу трогать тебя везде, где не трогал никто».
Отправляю. Три точки на её стороне. Появляются. Не исчезают. Она начала что-то печатать и остановилась. Слушает. Или переслушивает. Я не жду, потому что плотину вынесло:
«Или звуки, которые ты издавала, когда я целовал тебя. Ты понятия не имеешь, как ты звучишь. И мне от этого ещё хуже, потому что ты не знаешь и не контролируешь. И это самое горячее, что я слышал в жизни».
Три точки висят. Она всё ещё пытается набрать что-то. Или сидит с телефоном у уха и забыла, что палец на клавиатуре.
Последнее. Записываю и слышу собственный голос со стороны — низкий, рваный, с придыханием, которое я не контролирую:
«Или как ты двигалась на моём бедре. Рефлекс. Твоё тело решило за тебя. И я стоял и думал — ещё секунда, и я кончу просто от этого. От девочки, которая ни разу ни с кем. Это было бы самое жалкое, что со мной случалось».
Отправляю. Откладываю телефон на верстак. Руки в масле, член стоит, и я посреди промзоны с мотоциклом и лампой дневного света, и ситуация настолько абсурдная, что я смеюсь — коротко, хрипло, в пустоту. Мне двадцать два года, и я записываю девочке голосовые, от которых у неё сейчас стучит в висках и мокнет бельё, и знаю это, и мне стыдно ровно настолько, насколько мне нравится, — потому что вчера у ржавой двери она сказала «покажи», и её голос сделал со мной то же самое. Справедливость — страшная штука.
Беру телефон. Записываю последнее:
«И если тебе интересно — мне прямо сейчас больно от желания. Стою в мастерской, и у меня на тебя стоит так, что работать невозможно, и мне как школьнику нужно подождать, прежде чем выйти на улицу».
Отправляю. Три точки на её стороне исчезают.
Не ответ. Не пауза для формулировки. Исчезают и не появляются.
Минута. Две. Пять.
Она слушала всё. Она начала печатать. И перестала. И я не знаю, замолчала она потому что я перешёл черту, или потому что у неё сейчас трясутся руки и она не может набрать ни одного слова, — и от обоих вариантов у меня ноет под рёбрами, просто с разных сторон.
Убираю телефон. Возвращаюсь к байком, и руки делают то, что умеют — ключ, болт, момент затяжки, — а в голове пульсирует одно: три точки исчезли. Я выложил ей всё. Без фильтра, без возможности сказать «я пошутил».
Мотоцикл готов. Она не написала.
Домой еду быстрее, чем нужно. Город в семь вечера пахнет мокрым асфальтом и шаурмой с ларька, закат режет крыши пополам рыжей полосой, и байк рычит на каждом светофоре, и я не могу думать ни о чём, кроме исчезнувших трёх точек.
Лестница. Квартира. Темнота.
Душ. Хозяйственное мыло. Спортивные штаны. Кровать.
Телефон молчит. Три часа с момента, когда точки исчезли.
Я не пишу ей. Не потому что гордец — потому что всё, что мог сказать, уже сказал голосом, и если она молчит, значит ей нужно молчать. Я не буду лезть в её тишину со своим «ты в порядке?», потому что она ненавидит этот вопрос — я видел, как у неё каменеет лицо, когда Олег его задаёт.
Ложусь. Спиной к стене. Темнота.
За гипсокартоном тишина. Ни шагов, ни чайника, ни клавиш.
Щелчок замка за стеной. Входная дверь. Её шаги. Она дома.
Кухня. Вода. Стакан на столешницу. Шаги в комнату. Скрип кровати.