Тишина. Тяжёлая. Мокрая.
Через минуту три лёгких стука. Быстрых. Как пульс.
Бью в ответ. Тяжело. Три раза.
Ладонь на гипсокартоне. Пока она рядом, всё имеет смысл: турка по утрам, мастерская, пересдача по сопромату и пустая квартира, которая теперь не такая уж и пустая.
Глава 19. Мила: Я хочу больше
Губы припухшие — я кусала их ночью, во сне, или не во сне, разница потеряла значение где-то между пятнадцатым и двадцатым прослушиванием его голосовых. И сейчас, в ванной, при свете лампы, которая гудит на частоте комариного крыла, я трогаю нижнюю губу указательным пальцем и чувствую, что она горячая, чувствительная, чужая. Одёргиваю руку. Зеркало показывает: тёмные круги, расширенные зрачки, волосы, которые забыли, что такое расчёска, и общее выражение человека, которого ночью переехал грузовик собственных желаний, а потом сдал назад и припарковался.
Я выгляжу разрушенной. От того, что заснула с его голосом в наушниках и своей рукой между бёдер, от того, что кончила с его стоном через стену, настоящим, горячим, который на этот раз предназначался мне, и после лежала, хватая воздух ртом и глядя в потолок.
Коридор пахнет стиральным порошком — кто-то на этаже стирает исключительно по ночам, я чувствовала центрифугу через стены, и прошлой ночью она совпала с дрожью моего тела.
Замок щёлкает.
И как в кино мы выходим из соседних дверей, и между нами полтора метра линолеума, и всё нормально, и в этом нет ничего нормального.
Рэм выглядит так, будто ночь прошла по нему тем же грузовиком. Щетина гуще обычного, тёмные глаза запали, волосы мокрые, и одна капля — медленная, тяжёлая, наглая — ползёт по шее, по татуировке, по линии, которую я вчера ночью представляла под своим языком. Шлем в левой руке, ключи в правой, и его пальцы на ключах сжаты чуть сильнее, чем нужно.
Коридор тихий.
Гудит лампа. Где-то этажом ниже открывается и закрывается дверь лифта. Мир нормальный, понедельничный, с расписанием автобусов и контрольной по управлению качеством, как будто в нём нет ничего ночного — ни его рыка в гипсокартон, ни его имени на моих губах, ни ритма, в котором двигались наши руки, ни того горящего чувства, о котором не напишут в учебнике по управлению качеством.
Тишина натянута, как мембрана.
Хочу сказать «доброе утро». Горло сухое. Открываю рот — и ничего, только воздух, только беззвучный выдох, который, я надеюсь, он не слышит, но он слышит всё: моё дыхание даже через стену, как пою перед сном, как кончаю в подушку.
Его взгляд проходит по мне маршрутом, от которого я забываю, в какой стороне лифт. Глаза, потом губы — припухшие, и я вижу, как его зрачки расширяются на долю миллиметра, потому что он замечает, что я их кусала, и знает почему, и от этого знания его челюсть двигается, — потом горло, и я сглатываю, и он видит, и его взгляд задерживается там, где пульс, на секунду, на полторы, и возвращается к глазам. Медленно. С выражением, от которого у меня слабеют колени в коридоре, пахнущем стиральным порошком.
Идём к лифту молча. Четыре шага. Я нажимаю кнопку, и палец промахивается, я попадаю со второй попытки, и чувствую даже спиной, как уголок его рта тянется вверх.
Двери открываются. Заходим. Двери закрываются.
Зеркало кажется мутным, в нём мы оба размытые силуэты, с жёлтым светом, от которого кожа становится медовой. В носу запах хвои от шампуня или геля для душа, и его хвоя живая, смоляная, густая, с горечью на языке.
Полметра между нами. Лифт дёргается и едет вниз.
Он делает шаг.
Я отступаю спиной в зеркало.
Он не прижимает. Опирается предплечьем о стену над моей головой и наклоняется, и расстояние между нами остаётся, но его рот у моего уха, и дыхание ложится на кожу за ушной раковиной горячей полосой, и от этой полосы по шее и вниз, по ключице, по рёбрам, по позвоночнику, до самого низа проходит волна, медленная, тяжёлая, от которой я хватаюсь за поручень, потому что ноги предают.
— Начинаю любить этот дом, — говорит он, и его голос хриплый, утренний, непроснувшийся до конца, с шершавостью, которую я чувствую кожей.
— Что? — мой голос тонкий, натянутый, жалкий, и я ненавижу себя за этот звук.
— Десять сантиметров паршивого гипсокартона, — уточняет он, и каждое слово отдельный выдох на моей коже, и от каждого выдоха волоски на шее поднимаются. — Из-за них я сегодня ночью слышал самые прекрасные звуки в своей жизни.