Перестаю дышать. Диафрагма схлопывается, лёгкие замирают, и в образовавшейся тишине я слышу собственный пульс — в горле, в висках, в кончиках пальцев, в том месте между бёдер, которое с ночи не замолчало и, судя по всему, взяло обет болтливости. Уши горят. Скулы горят. Всё, к чему прикасается воздух, горит, а он стоит, упёршись предплечьем в стену, и не трогает меня ни одним пальцем, и от этого невесомого присутствия его тела рядом с моим мне хуже, чем было бы от прикосновения, потому что воображение заполняет пустоту вещами, которые реальность ещё не разыграла.
Я знала, что он слышал. Мы делали это одновременно — и я знала, и он знал, и мы оба знали, что другой знает. Но стоять в лифте при свете, в восемь утра, с запахом хвои, и слышать подтверждение его голосом — чувствовать вибрацию его связок кожей за ухом — это совсем другое. Это невозможно списать на темноту, на анонимность, которую дарит ночь.
— Рэм, — шепчу я и смотрю в стену, в зеркало, в его ключицу, чертовски привлекательную ключицу, и я не задумывалась раньше о том, что ключицы могут быть настолько привлекательными, — куда угодно, только не в глаза.
— Артём, — поправляет он.
— Артём, — повторяю, и его имя во рту тёплое, и оно звучит как что-то интимное, как то, что можно говорить только ночью в подушку, и сейчас я произношу его при свете, и от этого у меня ноют рёбра.
Его губы у самой мочки, не касаются, почти, миллиметр, и вибрация его голоса проходит через этот миллиметр и оседает на моей коже, в крови, в костях:
— Я хочу больше.
Три слова.
И каждое отдельное, и между ними паузы, крошечные, в которые помещается вдох. «Я» ложится на кожу как ладонь на талию, «хочу» проходит пальцами по ребру и «больше» опускается ртом на шею — только ничего этого не происходит, только голос и дыхание, только горячий воздух на коже за ухом. И от того, что происходит только это и ничего больше, воображение срывается с цепи и дорисовывает всё остальное с детальностью, от которой у меня подкашиваются ноги и темнеет на краях зрения.
Лифт звякает. Первый этаж. Двери разъезжаются.
Рэм отстраняется одним движением: предплечье уходит со стены, тело выпрямляется, расстояние возвращается к социально приемлемому. Подмигивает — нагло, невозмутимо, с ухмылкой одним уголком, — и выходит.
Я стою в лифте. Левая рука на поручне, правая сжата в кулак, ногти в ладонь. Двери начинают закрываться, и я успеваю выскочить, но моя кроссовка цепляет порог, и я спотыкаюсь.
На улице нормальный мир. Машины на парковке. Солнце. Резкое. Голуби у мусорки. Женщина с коляской. Автобусная остановка в ста метрах, контрольная, понедельник. Мир, в котором люди ходят в университет и пишут конспекты, и пьют кофе из автоматов, и не стоят в лифтах с дыханием мужчины на шее и тремя словами, от которых мокнет бельё.
А у меня внутри пожар, и огнетушитель не предусмотрен конструкцией.
Звук его мотоцикла я узнаю раньше, чем вижу, — низкое рычание, которое подбирается со стороны перекрёстка, — и он подлетает к остановке и тормозит точно передо мной. Откидывает визор, и в прорези шлема тёмные глаза, и ухмылка, которую я скорее угадываю, чем вижу.
— Садись.
— Я не сяду на байк.
Это выходит автоматически — защитный рефлекс, наработанный годами: отказ как первая реакция на всё, что предлагает мир. Не потому что не хочу. Потому что хотеть опасно, а отказ безопасен, и я так долго выбирала безопасность, что забыла, как звучит «да».
— Занятия скоро, а автобуса нет, — говорит он, и голос через шлем глуше, темнее, как из-под воды. — Логика не в твою пользу.
Он стягивает шлем и протягивает мне. Волосы примяты, на лбу красная полоса от подкладки, и от этой бытовой, совершенно обычной детали у меня сжимается что-то в груди, потому что он настоящий, не картинка, не фантазия, не голос через стену, настоящий, с полосой от шлема и украшенными шрамами пальцами.
— А ты?
— Моя голова прочнее.
— Это не смешно.
— А я не шучу. Слово сопромат тебе о чём-нибудь говорит?
Я беру шлем двумя руками — тяжёлый, тёплый изнутри, с царапиной на визоре — и стою с ним как с предметом из другой цивилизации.
Смотрю на Рэма, на шлем и снова на Рэма. Вижу, как его губы снова складываются в ухмылку, и я уже готова сказать что-нибудь колкое и жаркое, потому что жара во мне сейчас предостаточно, но обрываю себя, потому что он перекидывает ногу через седло одним движением, экономным, точным, и уже стоит передо мной.
— Подбородок вверх.
Шлем садится плотно, обхватывая виски, щёки, затылок, и мир сужается до овала визора, в этом овале его лицо, близко, его пальцы у меня под подбородком затягивают ремешок, и для этого ему нужно наклониться, и его дыхание проходит через щель визора и касается моих губ, и я перестаю моргать.