Его большой палец проверяет натяжение — проходит между ремешком и кожей на горле, по тому месту, где пульс, и задерживается, я знаю, что он чувствует, как часто я дышу, потому что ремешок натягивается и ослабевает с каждым вдохом, и его палец считывает мой ритм.
— Нормально?
Киваю.
Внутри шлема его запах. Плотный, обволакивающий: хвоя, нагретый пластик, пот, и я вдыхаю, и закрываю глаза, и мне стыдно, и мне абсолютно, безоговорочно, катастрофически плевать.
Он никак это не комментирует, но когда садится на байк, его голос звучит хрипло.
— Подойди с левой стороны. Всегда с левой — выхлопная труба справа, обожжёшь ногу.
Обхожу. Вблизи от мотоцикла идёт тепло, даже на холостых.
— Левую ногу на подножку. Руку мне на плечо. Правую ногу через седло.
Кладу ладонь ему на плечо. Через кожу куртки — мышцы, движение лопатки, которая перекатывается, когда он чуть напрягается, удерживая байк неподвижно. Его тело становится опорой, единственной точкой устойчивости между мной и асфальтом. Поднимаю ногу, встаю на подножку, перекидываю правую.
Мои бёдра разъезжаются, раскрываясь шире, чем я привыкла, шире, чем позволяет мне моя внутренняя цензура, потому что сиденье, если это можно так назвать, наклонено вперёд, к нему, и я соскальзываю по нему, пока не упираюсь в его поясницу, и мои ноги обхватывают его бёдра, и двигатель вибрирует через раму, через кожу, вверх по внутренней стороне, и оседает там, где не нужно.
— Ноги на подножках, — командует он, и его голос чуть глуше, чем секунду назад, и я слышу это, и от этой перемены тона у меня сжимается всё, что может сжаться. — Обе. Не опускай на землю, даже на остановках.
Я вцепляюсь в его куртку.
— Так не доедешь, слетишь на первой кочке. — Бросает через плечо, не оборачиваясь. — Держись за меня. Когда наклоняюсь в поворот — наклоняйся со мной. Не в другую сторону. Со мной. Куда я — туда ты.
— А если я упаду?
— Для этого тебе придётся меня отпустить.
Его правая рука опускается — находит мои пальцы, берёт мои запястья и тянет вперёд, на себя, и кладёт мои руки на свой живот, обе ладони, и прижимает. Под моими пальцами его торс, твёрдый и тёплый, с дыханием, которое я чувствую подъёмом и падением его мышц живота.
— Держи здесь.
Я обхватываю его и больше не знаю, где заканчивается его тело и начинается вибрация двигателя.
Он сбрасывает подножку левой ногой — металлический щелчок, и мотоцикл чуть качается, и я хватаюсь крепче, вжимаясь, — и его живот под моими руками сжимается, коротко, рефлекторно, и он выдыхает через нос резко, как от удара.
— Готова?
— Нет.
— Отлично.
Меня вжимает грудью в его спину, плотно, без зазора, и мои соски, которые и без того стояли с лифта, упираются в кожу куртки, и от давления, от вибрации, от его тела перед моим, горячего и широкого, мне приходится стиснуть зубы и думать о коэффициенте загрузки номерного фонда, и это не помогает.
Ничего не помогает.
Вибрация двигателя проходит через седло непрерывно, мучительно, точно между ног, и каждая кочка, каждый стык асфальта отдаётся прямо туда, где не нужно и где нужно, и город за визором превращается в размытые пятна света и цвета, потому что я не вижу дороги, я вижу его затылок, его шею, линию плеча, которая уходит вправо на повороте и тянет меня за собой, и моё тело следует за его телом, как вода за рукой.
Светофор.
Рэм тормозит жёстко, и инерция бросает меня вперёд, и руки соскальзывают с футболки, и ладони ложатся на его живот, на голую кожу, потому что ткань задралась от ветра, и мои пальцы на нём.
Его пресс под пальцами горячий, живой. Мышцы сжимаются — под моими ладонями его живот каменеет и отпускает, как дыхание, которое он пытается контролировать и не может. Дорожка жёстких волос ниже пупка, уходящая за пояс джинсов, — мой мизинец касается её, она грубая, тёплая, и я не двигаю руки ни вверх, ни вниз, потому что боюсь пошевелиться, пока не чувствую под пальцами тонкий горизонтальный шрам — плотный, гладкий рубец, и непроизвольно обвожу его.
Он издаёт звук.
Низкий, глубокий, из самого дна грудной клетки — стон, который проходит через его рёбра в мои руки и разбирает меня на молекулы. Я слышу его приглушённо через шлем и ненавижу этот кусок пластика так, как никогда ничего не ненавидела, потому что между его звуком и моим ухом преграда, которая забирает обертоны, и хрипотцу, и ту вибрацию на дне, от которой у меня поджимаются пальцы в кедах.
Его левая рука отпускает руль и накрывает мою ладонь на его животе. Прижимает. Его пальцы поверх моих — длинные, мозолистые — вжимают мою ладонь в его живот, плотнее, теснее, и я чувствую его дыхание руками, каждый вдох и выдох, подъём и падение его живота под моей ладонью.