Потом возвращает руку на руль. Газует резко, зло, с рычанием двигателя.
До кампуса я прижимаюсь к его спине и чувствую мышцы, которые перекатываются при каждом повороте, наклон его тела, которому моё подчиняется, как спутник планете. И думаю: я впервые в жизни чувствую себя настолько живой. И мне не страшно.
Я хочу больше.
Он останавливается у факультета. Я слезаю — ноги ватные, колени не разгибаются до конца, мир покачивается, как палуба. Стягиваю шлем — волосы прилипли ко лбу, щёки горят, и утренний воздух кампуса, скошенная трава, кофе из автомата, чей-то парфюм, врезается в лицо после герметичности шлема, и я стою, моргая, как будто вынырнула с большой глубины.
Рэм смотрит на меня, и я представляю, что он видит — растрёпанные волосы, румянец, расширенные зрачки, полоску от ремешка на подбородке, — и ухмылка появляется медленно, и всё в его лице говорит: я наслаждаюсь каждой миллисекундой твоего состояния.
— Ну как? — спрашивает он.
Я припоминаю фразу, бессовестно подслушанную мной в начале месяца.
— Если ты о вере в бога, то ничего не изменилось. Религиозными диспутами докучать не буду.
Улыбка появляется раньше, чем я могу её задавить, — широкая, настоящая, от которой болят щёки.
Его глаза темнеют, как вода, когда солнце уходит за облако, и в этой темноте голод, тот самый, от которого у меня подгибаются колени и сжимается живот.
— Значит, надо повторить, — говорит он, и его пальцы задерживаются на моих, когда он забирает у меня шлем, — большой палец проходит по костяшкам медленно, как по клавишам, — и от этого касания меня бросает в жар сильнее, чем от всей поездки. — До результата.
Я разворачиваюсь и иду к зданию, потому что если не сделаю этого сейчас, то рискую не сделать никогда.
Олег стоит у входа.
С двумя стаканами латте с карамелью. Улыбка мягкая, ямочки, расстёгнутый воротник.
Его глаза проходят по мне, и я вижу, как его зрачки сужаются, и улыбка остаётся, но что-то за ней схватывается, как схватывается цемент.
— Ты... на байке? — спрашивает он, голос ровный, ямочки на месте, всё правильно, и всё неправильно. Я не могу объяснить почему, но у меня от его «ты на байке» ледяной палец проходит по позвоночнику.
— Опаздывала, — говорю я и прохожу мимо.
Не останавливаясь. Не беря латте. Не оборачиваясь.
Впервые.
Олег остаётся у входа с двумя стаканами — по одному в каждой руке, как весы, на которых с одной стороны три месяца кофе, конспектов и мягких вопросов, а с другой — двадцать пять минут на заднем сиденье байка и чужой запах на моей коже.
Я не вижу его лица, потому что не оглядываюсь. Но слышу, как он аккуратно выливает оба стакана в мусорку.
Не один. Оба.
Глава 20. Мила: Латте и грязные приемы
Вина приходит на второй паре, между слайдом о стандартах обслуживания и слайдом о жалобах гостей. Приходит не мыслью, а ощущением. Тяжестью в солнечном сплетении, тупой и ноющей, будто я проглотила камень натощак. Я сижу на третьем ряду, ручка в руке, конспект открыт, и за сорок минут на странице не появилось ни слова. Только вмятина от стержня там, где я давила, не замечая.
Два стакана. По одному в каждой руке. Латте с карамелью мой, без сахара его. Он стоял у входа и ждал, а я прошла мимо, не остановившись и не обернувшись. И звук, с которым оба стакана ударились о дно мусорки, мягкий и какой-то окончательный, я слышу теперь в тишине аудитории, между слайдами, снова и снова.
Он ничего плохого мне не сделал. Лишь кофе, конспекты, тихий голос, ямочки. А я села на чужой мотоцикл, вдыхала чужой запах из чужого шлема, вернулась с этим запахом на коже и прошла мимо человека, который ждал меня, как ждал каждое утро. В его «ты на байке?» не было обвинения, только удивление. А я услышала контроль, потому что последние недели слышу контроль везде, в каждом вопросе, который начинается с «ты». И это несправедливо по отношению к нему, ведь Олег единственный в этом университете заметил, какой кофе я пью, раньше, чем я сама запомнила название.
Я сама себе это обвинение вообразила.
Пара заканчивается. Я складываю пустой конспект, закидываю рюкзак на плечо, выхожу в коридор и вместо того чтобы идти к следующей аудитории, встаю у стены напротив двери и жду.
Олег выходит. Рюкзак на одном плече, рукава закатаны до локтей, волосы аккуратно зачёсаны. Улыбка появляется мгновенно, едва он меня видит, мягкая, без претензии, без «я же говорил». Ничего, кроме тепла. И от этого тепла камень в груди становится тяжелее.