Потом на меня.
— Ты идёшь со мной.
Не вопрос и не просьба. Факт, произнесённый голосом, который не оставляет места для вариантов. Его пальцы уже сдвигают мой поднос к краю стола и забирают одной рукой, как забирают вещь, которая и так принадлежит тебе.
— Я ем, — говорю я, и голос звучит ровно, но щёки уже горят, ненавижу свою кожу за предательство.
— Ты ковыряешь котлету уже десять минут, будто хочешь её препарировать.
— Может, я люблю ковырять.
— Может. Но ты любишь это делать, глядя через зал на мой пустой стул.
Щёки горят сильнее. Олег сидит напротив, и я чувствую его взгляд на себе, спокойный и выжидающий.
— Ты идёшь?
Поворачиваюсь к Олегу.
— Прости, — говорю я. — Я…
— Конечно, — отвечает он сразу, и улыбка на месте, и ямочки на месте. — Потом пообщаемся.
Встаю. Иду за Рэмом, и его спина передо мной широкая, с лопатками, которые перекатываются под тканью при каждом шаге. Я иду за этой спиной через столовую, мимо столов и людей, и мне нравится смотреть на неё, и нравится идти следом, и от того, насколько нравится, хочется врезать самой себе.
— Ты не можешь просто забирать мой поднос, — возмущаюсь я его затылку.
— Могу. Я только что это сделал.
— Это невежливо.
— Невежливо это когда человек двадцать минут смотрит мимо собеседника и делает вид, что ему интересен разговор. Я избавил вас обоих.
— Мне было интересно.
Он оборачивается на ходу, через плечо, одним движением, и усмешка одним уголком рта на месте, от неё у меня сворачивается что-то под рёбрами.
— Тебе было интересно, — повторяет он, — смотреть на мой стул.
— На твоём стуле было пусто. Я проверяла, не украл ли его кто-нибудь.
— И как? На месте?
— К сожалению.
— К сожалению?
— Был бы без стула, сидел бы на полу. Это зрелище хотя бы стоило внимания.
Он останавливается, и я почти врезаюсь ему в спину. Почти, потому что торможу в последний момент, и между нами остаётся ладонь, не больше, и его футболка колышется от моего выдоха.
— Если тебе так хочется увидеть меня на коленях, — говорит он, не оборачиваясь, и голос падает на полтона, — просто попроси. Я рассмотрю.
Горло схлопывается. Он идёт дальше, и я иду за ним, и ноги работают сами, потому что голова перестала управлять телом где-то между «на коленях» и «рассмотрю».
Стол Своры встречает меня шумом.
— Мелкая! — Санёк поднимает руку с вилкой, на которой нанизан кусок хлеба. — Садись. У нас демократия: каждый может высказаться и быть проигнорирован.
Дэн двигает стул, не вставая, каблуком, одним движением.
— Рад видеть. Искренне. Мне нужен свидетель для будущего иска против Санька за моральный ущерб.
— Он называет мои плейлисты «звуковым терроризмом», — объясняет Санёк. — Я называю его музыкальный вкус «приговором». Мы в тупике.
Я сажусь. Рэм ставит поднос передо мной и опускается рядом, слева, спиной к стене, и его бедро касается моего. Через джинсы я чувствую тепло и объём его ноги рядом с моей, и контакт не случайный, потому что места за столом достаточно, а он сидит так, что колено прижато к моему, и не отодвигается.
Лёха поднимает глаза от скетчбука, смотрит на меня секунду, будто сверяет с чем-то нарисованным, и возвращается к карандашу. Приветствие засчитано.
Маратик переворачивает страницу, не поднимая глаз, и произносит:
— Котлета остыла.
— Спасибо, Маратик, — отвечаю я. — Очень... заботливо.
— Просто информация к ознакомлению. Структура белка необратимо изменена.
Лёха хмыкает, короткий носовой звук с выдохом.
Санёк откидывается на стуле и оценивающе смотрит на нас с Рэмом, на его позу, на отсутствие расстояния между нами, на мои уши, которые, я уверена, по-прежнему горят.
— Дэн, — обращается он торжественно, — ты видишь то же, что я?
— Зависит от того, что ты видишь.
— Я вижу Рэма, который притащил девушку за наш стол с её собственным подносом.
Рэм ест молча, левой рукой, и правая, та, что ближе ко мне, опускается под стол. Я чувствую, как его пальцы ложатся на моё бедро. Не хватают и не сжимают, а касаются, проходят по шву джинсов медленно, указательным и средним, вниз к колену и обратно вверх, к месту, где ткань натягивается на изгибе. Прикосновение почти призрачное, и от него у меня темнеет по краям зрения.
— ...и тогда он мне говорит, мне, лично мне, что мой сет «не раскрывает атмосферу площадки», — рассказывает Санёк, — а площадка это подвал без вентиляции на сто человек, и единственное, что раскроет атмосферу этой безнадёги, угарный газ.