— Что ты ответил? — спрашивает Дэн.
— Что его площадка раскрывает мне необходимость в прививке от столбняка. И поставил басс-лайн, от которого у них посыпался потолок.
Пальцы Рэма поднимаются чуть выше, к внутренней стороне бедра, туда, где кожа тоньше, где нервные окончания ближе, и рисуют круг, медленный и маленький, один оборот, второй. Я сжимаю вилку так, что металл впечатывается в ладонь.
— Мила, — говорит Лёха, и я вздрагиваю, потому что Лёха не разговаривает, Лёха рисует и хмыкает, а сейчас смотрит на меня поверх скетчбука с нечитаемым выражением. — Тебе передать соль?
— Что?
— Соль. Ты смотришь на солонку уже минуту.
Я не смотрю на солонку. Я смотрю в пустоту перед собой, потому что его пальцы на моём бедре превратили окружающий мир в размытое пятно с приглушённым звуком, и солонка просто оказалась в зоне моего расфокусированного взгляда.
— Да, — говорю я. — Спасибо.
Лёха передаёт солонку. Я солю котлету, которую не собираюсь есть, потому что Маратик прав, структура белка необратимо изменена. Но Маратик не знает, что необратимо изменена и моя способность строить предложения, потому что Рэм под столом водит пальцами по внутренней стороне моего бедра с такой неторопливой, изматывающей нежностью, будто настраивает инструмент по слуху, и ему некуда торопиться.
Маратик поднимает взгляд от книги. Его глаза за тонкими очками проходят по мне, от руки с вилкой до лица, потом к Рэму, к его плечу, к углу наклона корпуса, к руке, которая исчезает под столом, и обратно ко мне. Выражение его лица не меняется. Только брови поднимаются на миллиметр, единственный микрожест, который на его лице равен тому, чтобы встать и закричать, и он возвращается к книге.
Санёк перехватывает это мгновенно.
— Ой, — осекается он. — Ой-ой-ой. Дэн. Дэн, ты видишь?
— Что опять?
— Маратик. Сделал. Бровь. Ты понимаешь, что это значит? Маратик, который не сделал бровь, когда я случайно поджёг ему рукав, Маратик, который не сделал бровь, когда ты пришёл в юбке Ани…
— Это был проигранный спор, — говорит Дэн. — Юридически долг чести.
— Это была юбка с цветочками, Дэн. Ни один суд в мире не признает это долгом чести.
— Суд не видел контекста.
— Зато мы видели твои ноги. Этого достаточно. Так вот, этот Маратик, — продолжает Санёк, не сбиваясь, — сейчас сделал бровь, глядя на этих двоих, — он показывает вилкой на нас, — которые сидят в храме знаний и занимаются непотребными вещами.
— Мои брови, — говорит Маратик, не отрываясь от страницы, — не предмет общественной дискуссии.
— Твои брови предмет моего научного интереса. Я веду статистику. Посмотрите на этих голубков. Развращают Маратика средь бела дня, на глазах у невинных.
— Невинных за этим столом не было с тех пор, как мы тут сидим, — напоминает Маратик. — И храм, в котором подают кислое пойло вместо компота, утратил право на сакральность. Развлекайтесь.
Я чувствую, как смех поднимается из живота, настоящий и непроизвольный, и пытаюсь удержать его, потому что если рассмеюсь, тело расслабится, а если расслабится, я не смогу контролировать реакцию на его пальцы, которые продолжают своё медленное разрушительное движение по моему бедру.
Рэм рядом невозмутим. Ест левой рукой, жуёт, иногда вставляет в разговор слово или два, и лицо у него спокойное, будто правая рука не существует и не рисует на моей коже через ткань маршруты, от которых у меня немеют ноги.
Я пытаюсь скинуть его руку. Кладу свою поверх и сдвигаю, коротко и решительно. Его пальцы соскальзывают с бедра, и на секунду мне становится легче дышать. Но он с усмешкой прикусывает нижнюю губу, и я вижу, как она сминается под зубом, и стальной шарик пирсинга мелькает на долю секунды, и от этого зрелища меня подбрасывает изнутри. Его рука ловит мою, перехватывает, сжимает крепко и уверенно, пальцы переплетаются с моими, его мозолистые и горячие, мои влажные и мелкие, и он кладёт наши сцепленные руки себе на бедро. Его нога под моей ладонью это мышца, тепло и плотная ткань джинсов, и его большой палец начинает гладить тыльную сторону моей руки, по венке, по впадинке между пальцами. Это ленивое касание хуже предыдущего, потому что нежнее и публичнее, ведь наша перепалка под столом ни для кого не прошла незамеченной. И Санёк видит, и Дэн видит, и Маратик видит и делает вид, что не видит, что хуже всего.
Я поднимаю глаза, и его взгляд уже ждёт, тяжёлый и голодный, и рот с прикушенной губой, и во всём его лице обещание вещей, для которых в столовой не предусмотрено ни места, ни времени.
Мой взгляд соскальзывает за его плечо, через зал, к угловому столику у окна, и натыкается на Олега. Он сидит один. Передо мной его лицо в профиль: он подносит салфетку ко рту, методично промокает губы, складывает салфетку вчетверо, кладёт на поднос. Берёт поднос обеими руками. Встаёт. Движения ровные и собранные, ни одного лишнего жеста. Он уходит к стойке с грязной посудой, ставит поднос и не оборачивается.