Камень в груди ворочается.
На оставшихся парах Олег садится рядом, как обычно. Улыбается, как обычно. Передаёт мне ручку, когда моя перестаёт писать. И я почти убеждаю себя, что ничего не изменилось, что столовая не точка разрыва, а эпизод, что он понял и не обиделся. Но его глаза, когда он думает, что я не смотрю, другие. Не злые и не обиженные, а изучающие, с прищуром, которого раньше не было, словно он пересматривает карту, на которой появилась новая дорога, и пытается понять, куда она ведёт. И я не знаю, вижу ли я то, что есть, или то, что ищу, и списываю на собственную паранойю, потому что быть параноиком проще, чем допустить, что что-то не так с единственным человеком, который был рядом и ничего не требовал взамен.
Он тревожится за меня. Это нормально. У него есть причина: я впервые влюбилась, и это видно невооружённым глазом. Любой, кто смотрит на меня дольше трёх секунд, понимает, что со мной что-то произошло, потому что я улыбаюсь без причины, хватаюсь за телефон каждые пять минут, и мои уши горят чаще, чем гаснут.
Впервые влюбилась. Мысль проходит через голову голая, без упаковки, и я не отгоняю её, не прячу, не заворачиваю в слои сарказма и самозащиты. Просто думаю: да. Вот так это выглядит.
Дома я скидываю кроссовки, запираю стальной замок на два оборота, переодеваюсь в домашнее и звоню Лизе.
Лиза — это голос и текст, три года дружбы без единой встречи, без лица. Только тембр в наушниках и бесконечная лента сообщений, и этого хватает, потому что Лиза знает обо мне больше, чем любой человек, который видел меня живьём. Она знает про Панду, про сталкера, про буллинг в школе, про оверсайз, и ни разу за три года не сказала «ты преувеличиваешь».
Она берёт на втором гудке.
— Папка YN, — говорит она вместо приветствия. — Обновления.
— Тихо. На стриме чисто, в личку ничего, замок без царапин.
— Когда проверяла?
— Утром.
— Вечером тоже проверь. Тишина у таких не конец, а пауза. Ладно. Теперь рассказывай, почему ты дышишь так, будто пробежала марафон.
— Он забрал мой поднос в столовой.
— Стена?
— Стена. Подошёл, взял поднос, сказал «ты идёшь со мной».
— Голосом?
— А чем ещё?
— Каким голосом, Мил? Обычным или тем, от которого ты мне потом двадцать минут пересказываешь, как у тебя отнялись ноги?
— Тем.
— Так. Дальше.
И я рассказываю. Про утро, про лифт, его предплечье над моей головой, три слова «я хочу больше» выдохом в кожу за ухом. Про первую поездку на байке, его живот под моими ладонями. Про столовую, его руку на моём бедре под столом, четыре минуты кругов по внутренней стороне, пока я забывала, как работают слова.
— Мил, — говорит Лиза тихо, когда я замолкаю. — У меня мурашки. Реально, по рукам. Ты звучишь как другой человек. Как это вообще, когда он рядом?
Я думаю.
— Знаешь, когда долго мёрзнешь, привыкаешь и не замечаешь, что тебе холодно, потому что холод это фон. А потом кто-то накидывает тебе куртку на плечи, и ты понимаешь, что мёрзла всё это время. Только куртка метр девяносто, с татуировками, и пахнет бензином.
— Ты влюбилась, — констатирует она тихо.
— Влюбилась, — говорю я, и это первый раз, когда произношу это вслух, слово выходит хриплым и горячим, и от него щиплет глаза.
— Камилла, — говорит Лиза, и её голос дрожит. — Я так за тебя рада, что хочу плакать, а я ненавижу плакать, поэтому расскажи мне лучше ещё раз про его живот, чтобы я могла нормально позавидовать.
И мы хихикаем в трубку, как школьницы, как две девчонки без опыта и без ответов, у которых есть только голос подруги и ощущение, что мир стал чуть менее страшным.
— Хочу написать ему.
— Иди пиши, —подталкивает Лиза. — А потом расскажешь. С деталями. Я серьёзно.
Отключается первой. Всегда первой.
Экран. Контакт «Стена». Зелёный кружок, онлайн.
Прислушиваюсь. За стеной скрип стула, шелест страниц, стук кружки о стол. Он там. Десять сантиметров.
Я пишу первая. Потому что сегодня утром он сказал три слова в лифте, днём забрал мой поднос, и под столом его пальцы на моём бедре рисовали карту, по которой я теперь иду как ведомый теленок, и мне это нравится.
Я: зачем ты это сделал
Стена: что именно
Я: в столовой. забрал меня от Олега
Стена: не забрал. предложил альтернативу. ты сама встала
Я: ты взял мой поднос
Стена: поднос не сопротивлялся
Я: я сидела с человеком. разговаривала. а ты пришел и просто забрал