Телефон вибрирует.
Стена: Камилла
Стена: маленькая провокаторша. ты понимаешь ЧТО ты делаешь?
Я: нет. расскажи
Три точки. Появляются. Исчезают. Появляются. За стеной скрип пружин, тяжёлый выдох. Он сел, или встал, или повернулся, я слышу, как он двигается, и каждое движение его тела за стеной отдаётся в моём.
Стена: у меня вся кровь не там где нужно. голова отказывается работать. мне нужно готовиться к зачёту, а я лежу и смотрю на фото, где видно кусок твоего живота и твои ноги, и думать я могу только об одном
Я: о чём об одном
За стеной глухое ругательство сквозь зубы, почти рычание, и я слышу его всем телом, и от этого звука внизу живота сжимается так, что я подтягиваю колени к груди и стискиваю зубы.
Стена: о том, как я хочу быть в этой кровати. хочу целовать этот живот от пупка до края шорт и стягивать их зубами. медленно. чтобы ты чувствовала каждый сантиметр. хочу лечь между твоих ног и держать тебя за бёдра и не отпускать, пока ты не сойдешь с ума
Стена: хочу, чтобы ты кончила на моём языке. чтобы я чувствовал это ртом. вкус, пульсацию, как тебя сжимает. я хочу быть настолько близко к тебе, что ближе физически невозможно
Стена: хочу мои пальцы внутри тебя. хочу говорить тебе вещи, от которых ты будешь не краснеть как в лифте, о нет, ты будешь плавиться на моих пальцах, пока я буду доводить тебя до точки
Стена: и если ты думаешь, что я шучу — у меня сейчас стоит так что больно, и мне нужно двигаться, чтобы было терпимо, а двигаться некуда, потому что единственное место, куда я хочу, — за этой стеной
Шорох ткани, резкий выдох, тихое «сука» сквозь стиснутые зубы, и каждый звук проходит через десять сантиметров и ложится на мою кожу, на мой живот, на мои сведённые ноги, на всё тело, которое давно перестало слушать голову и живёт по собственным законам. Я лежу, лицо горит, глаза закрыты, представляю всё, что он написал, и каждое слово оседает внизу живота горячей тяжестью, и мне мокро. Мне тесно, и я думаю о том, что хочу этого человека прямо сейчас, хочу надеть сабо, сделать два шага по коридору, постучать в его дверь и не дать ему готовиться к зачёту, подставить живот и всё остальное, чтобы он сделал с моим телом всё, что описал. И мне не страшно, мне не стыдно, я знаю, что трезвая, и знаю, что хочу.
Я встаю с кровати. Ноги касаются пола, холодного ламината, от которого по щиколоткам идут мурашки, и в голове звенящая ясность. Я знаю, куда иду, и знаю зачем, и рука на дверной ручке, и сердце в горле.
Я не успела надеть сабо. Три стука.
Я замираю. Рука на ручке, пальцы на холодном металле, и стуки пришли не из стены. Из двери.
Не вытерпел. Пришёл сам.
Улыбка расползается по лицу, широкая и глупая, я поворачиваю ручку стального замка, который он поставил своими руками, и открываю, не глядя в глазок, потому что за этой дверью он, потому что моё «не знаю» наконец стало «да».
Глава 21. Мила: Стекло и кровь
За дверью никого.
Коридор пустой. Линолеум, тусклая лампа гудит на своей комариной частоте и мигает, дверь Рэма закрыта. Тишина, мёртвая и подъездная, с привкусом хлорки от вымытого пола. Улыбка ещё на лице, глупая и размягчённая, и она умирает медленно, как гаснет экран телефона: сначала тускнеет, потом чернеет.
Я стою на пороге собственной квартиры, босиком, в шортах и топе, с открытым замком, и коридор пуст. Мой мозг перебирает объяснения: ошиблись дверью, соседи, доставка. И ни одно не подходит.
Я делаю шаг назад. Через порог, в прихожую, рука на двери, чтобы закрыть и повернуть два оборота стали. И дверь не двигается.
Не двигается, потому что её держат.
Из слепой зоны слева, из угла между косяком и стеной, выдвигается рука в чёрной тканевой перчатке и обхватывает край двери. Пальцы ложатся на металл аккуратно, с точностью, с которой берут хирургический инструмент. И дверь перестаёт быть моей.
Он заходит, и каждое движение неправильное.
Неправильное, потому что нет спешки. Человек в чёрном, куртка, штаны, балаклава, перчатки, переступает порог так, как входят в собственную квартиру, с весом, распределённым равномерно, с поворотом корпуса, который огибает край двери, не задевая.
Я пячусь. Ноги не слушаются, не бегут, а переступают мелкими шагами, и пятки скользят по ламинату, спина находит стену прихожей, обои, крючок вешалки между лопатками. Дальше некуда, и я сползаю вниз, потому что колени отключаются разом, как электричество. Щелчок, темнота, и я на полу, спиной к стене, с согнутыми ногами, руки не поднимаются, рот не открывается, и лёгкие не работают.
Он закрывает расстояние между нами тремя шагами. Не быстрыми, размеренными, как метроном. И опускается передо мной на корточки, его колени не касаются пола, вес на носках, и равновесие идеальное. В этой выверенности, в этой чудовищной аккуратности ужас, от которого у меня мертвеют кончики пальцев, потому что так не двигается человек, который потерял контроль. Так двигается человек, у которого контроля слишком много.