Тошнота поднимается из желудка, кислая и горячая, закрываю глаза, и прихожая вращается, пол уходит, и я заваливаюсь набок, мир становится ватным и далёким, его чёрная безликая фигура возвышается надо мной, кулак поднимается снова.
Звук.
Тяжёлый и плотный, столкновение двух тел, и чёрная фигура надо мной исчезает, вылетает из поля зрения, будто её выдернули за невидимый трос. Вместо неё воздух, свет из коридора, гудящая лампа.
Я не вижу. Слёзы, кровь, звон. Размытые пятна: стена, потолок, край вешалки. Звуки: глухой удар тела о стену, влажный мягкий хруст, и чьё-то дыхание, частое и рваное, звериное.
Рэм.
Босиком, в серых штанах и толстовке, мокрые волосы. Он ворвался через открытую дверь, и его тело заполнило прихожую. Сталкер, впечатанный в стену, получает удар. Один. Правой. Через балаклаву. Хрящи ломаются под тканью, и ткань темнеет мгновенно и обильно.
Рэм хватает ворот куртки и тянет балаклаву вверх, но тело под ним дёргается и скользит, ныряет под его руку и оказывается в дверном проёме. Шаги по коридору, к лестнице, вниз, вниз. И затихают.
Рэм стоит в проёме. Спиной ко мне. Плечи развёрнуты, каждая мышца на шее натянута.
— Артём.
Я слышу собственный голос и не узнаю его. Тонкий, мокрый, детский, из горла, в котором не осталось воздуха.
Его плечи опускаются, голова разворачивается. Он видит меня.
— Больно.
И я вижу, как в его лице что-то исчезает.
Он падает на колени. Не опускается, а падает, и оказывается передо мной, его руки протягиваются к моему лицу и не касаются, потому что он не знает, где больно и как не навредить.
— Мила, — зовет он, и голос не тот. Не низкий, не хриплый, без усмешки. Тонкий, треснувший посередине, как лёд, по которому пошла трещина. — Посмотри на меня.
Я не могу на него смотреть. Я могу только трястись и плакать, держать левую руку у груди и чувствовать, как два пальца пульсируют болью в ритме сердца. Мир вокруг меня чужой и враждебный, стены моей квартиры не мои, и пол не мой, и воздух не мой — всё отравлено присутствием, которое было здесь минуту назад.
— Покажи руку.
Я протягиваю левую. Мизинец и безымянный торчат под углом, от которого Рэм втягивает воздух сквозь зубы. Пальцы опухают, наливаются тёмным.
— Ладно, — говорит он. Голос ровный, принудительно ровный, как линейка, которую удерживают двумя руками. — Ладно. Сейчас. Подожди.
Рэм стягивает с себя толстовку, одним движением через голову, и я вижу его торс, голый, с татуировками. И он большой. Не высокий, это я знала и раньше, а именно большой. Широкий, плотный, с мышцами, которые перекатываются при каждом движении. Я смотрела на него десятки раз, в столовой, на крыльце, утром в лифте, но не видела, насколько он большой. Рядом с ним стены раздвигаются, прихожая становится тесной. Его плечи шире дверного проёма, его руки длиннее, чем я помню, его грудная клетка огромная, как укрытие.
Тёплая, мягкая, пропитанная его запахом толстовка ложится мне на плечи. Он продевает мою правую руку в рукав. Левую обводит вокруг локтя, не касаясь кисти.
— Где ещё болит? — спрашивает он, и его руки начинают двигаться: пальцы проходят по моему затылку, ощупывают осторожно, как у хирурга, потом по шее, по плечам, по рёбрам. — Здесь? Здесь больно?
— Нет.
— А здесь?
— Нет. Только рука. И лицо.
Он берёт моё лицо обеими ладонями, бережно и невесомо, будто держит пригоршню воды, и поворачивает к свету. Его большой палец проходит под разбитой губой, по подбородку, собирая кровь. Его глаза близко, в упор, проходят по моему лицу сантиметр за сантиметром, и в них всё разом: боль, нежность, страх, злость и вина, которая перевешивает остальное.
— Ты не виноват, — говорю я, потому что вижу это и не могу смотреть.
Его челюсть двигается. Стискивает зубы, отпускает, стискивает.
— Зубы целы?
Провожу языком, собирая кровь. Целые. Киваю.
— Кружится голова?
— Да.
— Сильно?
— Не знаю.
Он кивает. Встаёт. Уходит в ванную, я слышу шум воды, возвращается с мокрым полотенцем и опускается снова. Прикладывает полотенце к моей скуле, прохладное и мокрое, от которого разбитая кожа щиплет, но голова становится яснее.
— Нужно в травмпункт, — говорит он. — Пальцы. И сотрясение, нужно проверить.
— Документы, — говорю я, и голос чужой и механический. — Тумбочка. У кровати. Паспорт, полис там.
Я слышу, как он открывает ящик, как берёт паспорт, как его шаги возвращаются, быстрые и ровные.
— Обувь.
— У двери.
Он находит сабо, розовые, дурацкие, со звёздочками, и опускается передо мной на одно колено, берёт мою правую ступню и обувает бережно, будто надевает хрустальную туфельку. Затем вторую.