— Пять, — говорит он.
— Что?
— Пять пальцев. Ты не можешь бить рукой с травмированными пальцами.
Пауза.
— Ты сейчас читаешь мне лекцию по анатомии в травмпункте?
— Ты начала угрожать мне физическим насилием в травмпункте.
— У меня, кстати, ещё есть ноги.
— Не считается, я могу их сдержать одной рукой.
Я смеюсь. Тихо, через разбитую губу, от чего больно, но смеюсь, и от смеха глаза снова мокнут, и это уже не слёзы страха, а совсем другое чувство.
Его рука с кровью на костяшках ложится на подлокотник моего стула, рядом с моим локтем, не касаясь. Его мизинец в сантиметре от моего предплечья.
— Я должен был услышать раньше, — шепчет он, и нога стучит и стучит по полу.
— Ты пришёл почти сразу же.
— Я пришёл, когда он уже сломал тебе пальцы.
— Но ты пришёл.
Он поворачивает голову. Смотрит на меня. В его глазах то, от чего у меня перехватывает горло: голая, незащищённая нежность, от которой его лицо выглядит моложе и мягче и уязвимее, чем я когда-либо видела. А за этой нежностью тёмное и тяжёлое, оскаленное, то, что побежит за человеком в балаклаве и не остановится, если найдёт.
Мужчину с перевязанной головой вызывают. Мы пересаживаемся на два стула ближе. Теперь между нами и дверью кабинета женщина с ребёнком и подросток.
Ребёнок, девочка лет четырёх в розовой куртке, смотрит на Рэма из-за маминого плеча. На татуировки, на голый торс, на тёмные глаза. Мать инстинктивно притягивает ребёнка ближе. Девочка продолжает смотреть. Рэм замечает и, я не готова к этому, поднимает правую руку и шевелит пальцами. Маленький детский жест, совершенно не вяжущийся с его лицом, с кровью на костяшках, с желваками. Девочка прячется за маму и через секунду выглядывает снова. Рэм делает то же движение. Девочка улыбается.
— У тебя кровь на руке, — говорю я.
Он смотрит на свои костяшки, будто впервые замечает.
— Не моя.
— Я знаю.
Он встаёт, идёт к раковине в углу коридора, открывает кран и моет руки долго и тщательно. Вода розовая, и его пальцы, длинные и мозолистые, от которых я теряю способность формулировать, трутся друг о друга под струёй, и я смотрю на его спину, широкую и татуированную, с мышцами, которые перекатываются при каждом движении.
Он возвращается. Садится. Его нога снова начинает стучать. Я кладу свою правую ладонь ему на колено, на дрожащую ногу, под моей рукой его мышца сжимается, дрожь останавливается, не сразу, рывками, как мотор, который глохнет, и замирает. Его рука накрывает мою осторожно, и его большой палец начинает гладить тыльную сторону моей кисти, по костяшке, по венке, по впадинке между пальцами. То же движение, что в столовой, но сейчас, в зелёном коридоре травмпункта, при белом свете, с моими сломанными пальцами и его мокрыми руками, оно значит совсем не то же самое.
Вызывают женщину с ребёнком. Девочка машет Рэму из-за маминой спины. Он поднимает руку коротко, одним жестом.
— Тебе идёт, — говорю я.
— Что?
— Дети.
— Мне не идёт ничего, кроме проблем, — говорит он, но его рот дёргается, и это ближе к усмешке, чем всё, что было за последний час.
— Тогда я подхожу просто отлично.
— Глупая.
— Да, глупая. Рэм.
— М.
— Я открыла дверь, потому что подумала, что это ты.
Тишина. Его палец на моей руке останавливается. Потом продолжает, медленнее.
— Я знаю, — говорит он. И ничего больше. И в этих двух словах всё, что он не произносит: что он писал мне вещи, от которых я потеряла голову, и что я побежала к двери, не посмотрев в глазок, потому что хотела его, и что за этой дверью был не он, и что он это знает, и что живёт с этим.
— Я сглупила, — говорю я. — Ты поставил мне хороший замок, а я даже в глазок не посмотрела, просто открыла, как дура.
— Помолчи.
— Нет, правда. Я с таким же успехом в чистом поле могла бы жить, без стен.
— Камилла. — Он кладёт голову мне на плечо. — Пожалуйста, заткнись.
Его нога снова начинает дрожать. Я не убираю руку.
Вызывают подростка. Мы следующие.
— Мне нужно будет объяснить, — говорю я. — В кабинете. Что случилось.
— Я буду рядом.
— Тебя могут не пустить.
— Пусть попробуют.
Дверь кабинета открывается. Врач, женщина лет пятидесяти, с седой чёлкой и усталыми глазами, смотрит на нас. На его голый торс, на мою руку, на мою губу.
— Оба?
— Она, — отвечает Рэм.
— А вы?
— С ней.
Врач смотрит на его торс, на кровь на костяшках, на моё лицо. Не спорит.
Кабинет: кушетка, застеленная одноразовой простынёй, стол, лампа на гибкой ноге, рентген-аппарат за ширмой, шкаф со стеклянными дверцами, за которыми бинты, шины, флаконы. Запах антисептика, резкий, от которого щиплет в носу.
— Садись, — показывает на кушетку врач.