Я сажусь. Бумага шуршит подо мной. Рэм встаёт у стены, у двери, скрещивает руки на голой груди, и его поза закрытая и напряжённая.
— Что случилось? — спрашивает врач, надевая перчатки. Тон ровный, без эмоций, профессиональный.
— Нападение, — говорю я. — В квартире. Мужчина. Ударил по лицу. И сломал пальцы. Два. Левая рука.
— Знакомый?
— Нет. Я не видела лица.
Врач кивает. Берёт мою левую кисть аккуратно, за запястье, и поворачивает к свету. Её пальцы в латексных перчатках проходят по пальцам, от мизинца к указательному, и когда она касается безымянного, я втягиваю воздух сквозь зубы.
— Здесь больно?
— Да.
— А здесь?
— Тоже.
— Шевельнуть можешь?
— Пытаюсь. Мизинец не двигается. Безымянный едва, с болью, от которой темнеет в глазах.
— Рентген, — говорит врач. — И скулу посмотрим. Головой ударилась?
— О стену.
— Тошнота? Рвота?
— Тошнило сначала, сейчас нет.
Она светит фонариком мне в глаза, сначала в правый, потом в левый. Просит следить за пальцем. Я слежу. Мир не плывёт и не двоится. Просит закрыть глаза и коснуться носа указательным. Касаюсь.
— Лёгкое сотрясение, скорее всего. На рентген.
Она ведёт меня в соседнюю комнату, к аппарату. Рэм делает шаг следом.
— Подождите здесь, — просит врач. — Минута.
Он останавливается. Его взгляд на мне, пока я не скрываюсь за дверью, и в последнюю секунду я замечаю.
Его ноги.
Он стоит на больничном кафеле, белом и ледяном, и он босиком. Обуви нет. Я не видела этого в темноте, не видела из-за объёмных длинных штанин, но сейчас белый люминесцентный свет беспощаден, и я вижу.
Левая стопа.
Там, где нога упирается в переключатель передач, содрано.
Не ссадина и не потёртость. Кожа снята пластом, розовое, мокрое, блестящее, с лоскутами по краям, с синяками, которые расползаются от центра к пальцам и к щиколотке. И кровь. Не много, но достаточно: тёмные капли на белом кафеле, маленькие и круглые, и от его ноги к дверному проёму тянется цепочка следов, бурых и подсыхающих, которые он оставлял с того момента, как вошёл.
Он переключал передачи голой ногой. Без носка, без обуви, босой стопой, раз за разом, на каждом светофоре, на каждом понижении и повышении, металл по голой коже, по костям, по сухожилиям. И ехал медленно, объезжал каждый стык, тормозил на каждой кочке, потому что на заднем сиденье я со сломанными пальцами. Его нога в это время стиралась о сталь, и он не издал ни звука, не сказал ни слова, а я прижималась к его спине и не знала.
Когда я возвращаюсь, он стоит на ледяном кафеле босыми ступнями, левой, содранной и кровоточащей, на больничном полу, и под его ногой медленно расплывается маленькая тёмная лужица. И он не смотрит вниз. Он смотрит на меня, и лицо у него сосредоточенное и напряжённое, его нога дрожит мелко, дробью. Здоровая пятка стучит по кафелю, и он не замечает, что стоит в собственной крови.
Просто не замечает.
У меня сжимается всё. Не от страха, а от чего-то другого, тёплого и тяжёлого и больного, от чего-то, для чего у меня нет слова, или есть, но оно слишком большое и слишком простое, и я не готова его произнести. Но оно заполняет грудную клетку до краёв, и от этого чувства глаза мокнут заново, и это другие слёзы, не те, что были на полу прихожей. Эти горячие и тихие, и они текут по щекам беззвучно, пока я стою за ширмой и смотрю на его ноги через щель.
Этот человек выбежал из квартиры босиком, потому что услышал мой крик, и не вернулся за обувью, потому что каждая секунда это секунда, в которую мне больно. Надел сабо мне на ноги, чтобы я не поранилась, а про себя забыл. Этот человек нёс меня на руках, и вёл мотоцикл с голыми ногами по ночному городу, и стирал подъём стопы о стальной переключатель, и тормозил, и переключал, и думал обо мне. Не о себе. О том, чтобы каждая кочка прошла мягче, чтобы каждый поворот плавнее, чтобы мне не было больно.
А ему было больно. Всю дорогу. И сейчас больно. И он стоит, пачкает пол больницы своей кровью, и не замечает.
— Молодой человек, — обращается врач, — вы оставляете следы по всему моему кабинету. Либо вы садитесь, и я обработаю, пока печатается снимок, либо я зову санитаров, потому что вы не в себе, и я всё равно обработаю вашу рану. Выбирайте.
Он садится. На стул у стены, рядом с моей кушеткой. Врач приносит лоток с антисептиком, марлей и пинцетом, опускается перед ним и берёт его стопу. Когда антисептик касается содранной кожи, его нога дёргается, одно короткое рефлекторное движение, и он втягивает воздух сквозь зубы, тихо, почти беззвучно, его пальцы на коленях сжимаются в кулаки, и разжимаются, и сжимаются снова.
Я сижу на кушетке. Смотрю, как врач обрабатывает его ногу, тампон за тампоном, розовые от крови и сукровицы, и как он держит лицо, как ни разу не смотрит на свою стопу, только на меня. И в его глазах, тёмных, воспалённых, с расширенными зрачками, нет боли.