Он не говорит «всё хорошо». Не говорит «ты в безопасности». Не говорит ничего, что можно написать на открытке, ничего из того арсенала слов, которые люди произносят, когда не знают, что делать, и надеются, что звук голоса заполнит пустоту.
Он закрывает дверь, наклоняется и поднимает меня одним движением, я оказываюсь у его груди, его кожа голая, горячая, с запахом хвои и антисептика, с которым они теперь навсегда смешались, его сердце под моим ухом, и его руки вокруг меня, неподвижные и твёрдые. Те руки, которые дрожали в травмпункте и которые сейчас не дрожат, потому что сейчас ему нельзя, потому что сейчас моя очередь.
Он дёргает ручку своей двери, она распахивается, и за ней другой воздух, его воздух, пахнущий кардамоном, и хвоей, металлической пылью с балконного верстака, кофе из медной турки. Этот воздух не отравлен, этот воздух чистый, и я утыкаюсь в его грудь, вдыхаю через его кожу глубоко, до дна лёгких, и что-то внутри ослабевает, не отпускает совсем, но ослабевает, как хватка руки, которая слишком долго сжимала горло.
Дверь закрывается, и он проворачивает внутренний замок. Мы внутри, и стены его квартиры не мои стены, в этих стенах не было чужих перчаток и чужого дыхания, в этих них есть только он. И от этого простого факта, от замкнутого пространства, в котором пахнет им и только им, дрожь в моём теле меняется: из холодной становится тёплой, из панической усталой. Я плачу в его грудь, громко и некрасиво, с соплями и кровью, которая до сих пор сочится из разбитой губы и пачкает его кожу, и он несёт меня к кровати, и не ставит, и не торопит, и его подбородок на моей макушке, и его дыхание в моих волосах ровное, медленное, глубокое, дыхание человека, который решил быть землёй, пока я землетрясение.
Он опускает меня медленно, придерживая голову, как придерживают младенца, и простыня подо мной, подушка и одеяло, которое он натягивает мне на плечи, пахнет им. Я в коконе его запаха, в его толстовке, на его простыне, в его квартире, за его замком. Он снимает сабо. Ставит у тумбочки ровно, параллельно, звёздочки смотрят в потолок, и этот маленький жест, этот порядок посреди хаоса сжимает мне горло сильнее, чем всё остальное.
Он ложится рядом. На спину, поверх одеяла, а я под одеялом, и между нами слой ткани, который он положил намеренно, потому что даже сейчас он думает о границе, о моём праве на неё, о том, что тело, которое час назад трогали без разрешения, нуждается в слое между собой и любым другим телом, даже его.
Я придвигаюсь. Вылезаю из-под одеяла и кладу голову ему на грудь, на голую кожу, на рёбра, которые поднимаются и опускаются с каждым вдохом. Его рука обхватывает меня осторожно, обходя лангет, и ложится между лопатками. Его ладонь, тяжёлая, мозолистая, закрывает это место, как закрывают рану, и от её веса, от её тепла моё дыхание замедляется. Вдох. Выдох. Вдох. Его грудь подо мной поднимается и опускается, и я поднимаюсь и опускаюсь вместе с ней, и его ритм входит в мой и заполняет тишину.
Его нога, согнутая в колене, дрожит. Я чувствую бедром мелкую вибрацию, которая вернулась, когда ему больше не нужно нести, не нужно вести, не нужно стоять в дверном проёме между мной и коридором. Когда можно.
Моя правая ладонь на его животе. На шраме, который я обвела пальцем утром на светофоре, когда его живот был открытием, а не укрытием.
Я не глажу и не двигаю рукой, просто держу ладонь, как он держит свою на моей спине.
Дрожь его ноги замедляется. Толчок, пауза. Толчок, пауза длиннее. Толчок. Тишина.
Останавливается.
Его подбородок на моей макушке. Его дыхание в моих волосах тёплое и ровное. Его сердце под моим ухом медленнее, тише, больше не пытается выломать грудную клетку, а просто бьётся, ровно и надёжно.
Пустая квартира по ту сторону. Мой страх по ту сторону.
Я засыпаю. На его груди, в его кровати, с его сердцем под ухом, с двумя сломанными пальцами, с разбитой губой и скулой, с солью от высохших слёз на его коже.
И до утра мне не снится ничего.
Глава 22. Рэм: Утро
Она пускает слюни.
Маленькое мокрое пятно расползается на моей груди, тёплое, и я лежу неподвижно уже сорок минут, потому что если вдохну глубже, грудная клетка поднимется, она проснётся, откроет глаза, увидит потолок, который не её, и вспомнит почему. Я не готов к этому моменту. Поэтому дышу рёбрами, мелко, как дышал в детстве, когда во дворе после перестрелки нужно было изображать покойника.
Её голова лежит в ямке между грудной мышцей и плечом, и это место, оказывается, существовало двадцать два года именно для её виска. Ресницы подрагивают на моей коже, щекотно и мелко. Левая рука в лангете лежит на моём животе, и из-под бинта торчат два здоровых пальца, расслабленных, с обкусанными ногтями, а два других зафиксированы и сломаны, и от вида белого гипса на её маленькой руке у меня промерзает грудина так, что хочется выломать кусок стены и швырнуть в кого-нибудь конкретного.