Я не разглядел лицо. Три секунды контакта, один удар через балаклаву, хруст хряща под костяшками, и он вывернулся, утёк по лестнице вниз, а я стоял в проёме и слушал его шаги, и не побежал, потому что услышал голос, которого никогда не слышал. Тонкий, мокрый, детский, голос, который нуждался во мне.
У меня даже не было выбора. А если бы таковой стоял, выбрал бы её. И сделал бы это снова. Но этот ублюдок всё ещё ходит. Без лица, без имени, по тем же улицам, мимо тех же дверей. И я не знаю о нём ничего, кроме того, как его лицо ощущалось под моим кулаком через ткань.
Так страшно мне было один раз.
Мне было семнадцать, и мама лежала в палате, от неё пахло хлоргексидином и чем-то сладким, сейчас я знаю, что это запах тела, которое сдаётся. Я держал её руку, тонкую, с венами, которые видны насквозь через папиросную кожу, и думал: если не отпущу, она останется, потому что мир не может быть устроен так подло. Мир оказался устроен именно так. Она ушла, и я стоял в коридоре, смотрел на свои пальцы, которые ещё помнили форму её ладони, и думал, что у меня больше никого нет и не будет. Потому что я не подпущу никого настолько близко, чтобы от потери хотелось перестать дышать.
И вот она. Соседская девчонка с хвостом и наушниками. Впаялась в меня, не вошла, а проплавила стенку, и я не помню, когда это произошло. Бордюр у крыльца? Песни за стеной? Библиотека? Её ладонь на моём животе на светофоре? Злой звук, который она издала за гаражами, когда я отступил? Не знаю. Знаю результат: потерять её значит потерять всё. Воздух, смысл, утренний кофе и причину его варить.
Мама говорила, что любила так, что стены приходилось ремонтировать, и что я такой же, как она.
И стены трещат.
Мила двигается во сне. Трётся щекой о моё плечо, медленно, по-кошачьи, и её разбитая нижняя губа с бурой корочкой скользит по моей коже, и я закусываю собственную губу до боли, потому что если засмеюсь от нежности, а мне смешно и тепло, и от этого сочетания сводит горло, она проснётся. Её нога, закинутая на меня ночью без спроса и без сознания, лежит поперёк бедра, и её колено в двух пальцах от моего паха, и если она сдвинется на сантиметр, обнаружит то, что я маскировал всю ночь, поворачиваясь, отодвигаясь, выгибая поясницу. То, что прятать стало невозможно час назад, когда она выдохнула во сне «Артём», сонно, после чего мой организм воспринял это как личное приглашение и перестал слушать доводы.
Стоит так, что больно. Не просто утренний стояк, а конкретное, адресное возбуждение от женщины, которая спит на мне, пахнет собой и моей толстовкой, и у которой сломаны пальцы и разбита губа. Стыд горячий, на уровне скул и ушей. Она доверилась мне достаточно, чтобы закрыть глаза. А я лежу и думаю о её колене в двух сантиметрах от моего члена.
Хватит.
Приподнимаю её левую руку за запястье, двумя пальцами, бережно, и выскальзываю, подкладывая подушку вместо себя. Она морщится, губы двигаются, говорит что-то неразборчивое, утыкается щекой в наволочку и затихает. Рука шарит по простыне, находит нагретое моим телом место и ложится ладонью на тепло.
Стою у кровати босиком, и левая стопа, забинтованная, содранная о переключатель передач, отзывается тупой пульсирующей болью, которой не было всю ночь, потому что всю ночь организм работал в аварийном режиме, а сейчас он видит: она спит, она здесь, она цела, и можно снять защиту. Уведомления приходят все разом, по нервным путям, от стопы до бедра, и я морщусь, перенося вес на правую.
Ванная. Холодная вода, вентиль кручу медленно, чтобы трубы не загудели. Ледяная, по ладоням, по лицу, по шее, по затылку. В зеркале мешки, красные капилляры в белках. Лицо человека, который не спал. Штаны натянуты. И я хочу исправить это, но идея не живёт и пары секунд: она в двух метрах от этой двери, на моей подушке, в моей толстовке. Если я сейчас сниму штаны и кончу в собственный кулак, я буду тем, рядом с кем она не должна находиться.
Холодная вода. Ещё раз. Не помогает, но создаёт иллюзию контроля.
Балкон. Верстак, незаконченный кронштейн, пачка сигарет. Прикуриваю, и первая затяжка входит в лёгкие плотно, с сопротивлением, я выдыхаю дым в серое утро и начинаю думать, потому что думать единственное, что мне сейчас можно.
Полиция первое. Царапины у замка, листы с рисунками, вчерашнее нападение. Перелом, ушиб, сотрясение, зафиксированные в травмпункте. Этого хватит на заявление. То, что они едва ли что-то сделают с этим, отдельный разговор.