Он не убирает руку. Я не отодвигаюсь. До кампуса мы едем так, моё лицо на его груди, его сердце под моим ухом, медленное и тяжёлое, от этого ритма, от тепла, от его запаха мне хочется закрыть глаза и уснуть стоя, прямо здесь, в утренней толпе, которой для меня не существует, потому что весь мир сжался до площади его грудной клетки, и этой площади мне достаточно.
Но двери открываются, и утренний воздух бьёт по лицу вместе со смехом, голосами, шарканьем сотен подошв по асфальту, тело натягивается струной, из груди выходит короткий вдох, который я не контролирую. Слишком много людей, парни в куртках и толстовках, любое лицо, любой, кто стоит чуть дольше, чем стоят просто так, и паника поднимается из желудка мокрой кислой волной, знакомой и ненавистной.
— По крайней мере, — говорит Рэм, и его голос надо мной ровный и сухой, как сводка, — по расквашенному носу его узнать нетрудно. Так что можешь расслабить плечи.
Я выдыхаю, не потому что стало безопаснее, а потому что он увидел и не стал делать вид, что мне показалось. Он тоже смотрит.
— Мне на пару.
— Мне тоже. Этажом выше.
— Мы не в детском саду, Артём. Тебе не нужно провожать меня до аудитории.
— Мне нужно пройти мимо твоей аудитории, чтобы попасть на лестницу.
— Мы прошли лестницу только что.
— Следующая мне нравится больше.
Он доводит меня до двери аудитории и останавливается, и его взгляд проходит по коридору, по лицам и фигурам, по каждому, кто стоит или идёт в радиусе десяти метров, быстро и цепко. И только потом опускается на меня, и в его глазах не ухмылка и не игра, а что-то открытое и незащищённое, от чего у меня перехватывает дыхание, потому что так на меня никто не смотрел: как на единственный источник света в тёмной комнате.
— Что? — спрашиваю я, и голос тоньше, чем хотелось бы.
— Ничего.
— Ты пялишься.
— Знаю. Мне нравится.
— Мне на пару.
— Подождёт.
Он делает шаг, и расстояние между нами испаряется, его правая рука ложится мне на челюсть, обхватывает, пальцы уходят за ухо, в волосы. Он наклоняется, и у меня есть секунда, чтобы сказать «не здесь», или «люди смотрят», или любую из тех фраз, которыми можно было заставить его замереть в миллиметре от моего лица. Я не говорю ни одну, потому что его губы уже на моих, и слова перестают существовать.
Он целует меня так, будто коридор пуст и мир заканчивается за периметром его ладони на моей челюсти, глубоко и медленно, с нажимом, от которого мой затылок мягко касается дверного косяка и тело отзывается от макушки до носков. Его язык проходит по моей разбитой нижней губе, и это должно быть больно, и это больно, но боль смешивается с жаром и превращается во что-то, от чего пальцы здоровой руки вцепляются в его футболку и тянут на себя, притягивают, он подчиняется, его тело прижимается ко мне, тёплое и тяжёлое, с грудной клеткой, которая дышит часто, его бедро упирается в моё, и я чувствую его.
Шарик пирсинга на языке скользит по моей губе, горячий и гладкий, от этого контраста из горла поднимается звук, тихий, который я не успеваю задавить, я просто не умею, и он впитывает этот звук, забирает себе, и его пальцы в моих волосах сжимаются, и он отвечает, низко и голодно.
Кто-то проходит мимо. Кто-то хихикает. Мир существует, но на таком расстоянии, что его можно не учитывать, потому что единственная реальность — это его рот на моём, вкус мяты, горького кофе и металл пирсинга, его дыхание в мой вдох, его рука, которая переместилась с челюсти на шею, и большой палец лежит на пульсе под ухом. Он чувствует, как быстро я дышу, и мне всё равно, пусть чувствует, пусть считает удары, пусть знает, что делает со мной.
Он отстраняется по миллиметру, с видимым усилием, которое я чувствую дрожью мышц его руки на моей шее, и его лоб остаётся у моего лба, и его дыхание на моих губах, рваное и горячее, и его глаза близко, тёмные, с расширенными зрачками, которые съели радужку.
— Теперь на пару, — говорит он голосом, который сел на полтона ниже обычного и от которого у меня поджимаются пальцы в кроссовках.
— Я не чувствую ног.
Он медленно опускает взгляд, проверяя, и возвращается к моему лицу.
— Они на месте.
Когда я уже думаю, что пары мне не так уж и нужны, он выпрямляется, убирает руку с моей шеи, и место, где лежала его ладонь, горит фантомным теплом, подмигивает и уходит по коридору. Я стою у косяка и смотрю на его спину, на его чуть неровную походку из-за раненой стопы, и мне нужно войти в аудиторию, сесть за парту и слушать про экономику гостиничного предприятия, а у меня во рту его вкус и в голове белый шум, и ни одной мысли, которую можно было бы озвучить в академической среде, ни одной, которая не начинается со слова «ещё».