Вхожу. Сажусь. Открываю тетрадь. Ручка в правой руке. На странице пусто. В голове его язык, шарик пирсинга, звук, который он издал мне в рот, его большой палец на моём пульсе. Преподаватель выводит на экран слайд о структуре себестоимости гостиничной услуги, я записываю слово «себестоимость» и ставлю после него точку, потому что слово заканчивается, а мысль нет, мысль по-прежнему в коридоре, прижатая к дверному косяку его телом.
Олег садится рядом через три минуты после звонка. Он улыбается с ямочками, и мне хорошо и тепло, и мир розовый и ватный и мягкий по краям, потому что в моём рту всё ещё живёт поцелуй. Сквозь эту розовую линзу всё выглядит добрым: и ямочки, и его наклон головы, и утреннее солнце в окне аудитории.
И всё-таки на долю секунды, на один удар сердца, который проходит чуть громче остальных, мой взгляд соскальзывает с его глаз на переносицу. Рефлекторно, помимо воли, как язык находит больной зуб. Я ищу отёк, неровность, припухлость, след кулака, который вчера вечером пришёлся в балаклаву и сломал кому-то хрящ. Его нос в порядке. Ни припухлости, ни синевы под глазами, ни малейшего признака того, что к этому лицу прикладывали что-то тяжелее салфетки.
Я выдыхаю, и с выдохом приходит стыд, мгновенный и обжигающий, потому что я посмела. На одну секунду, на один взгляд я посмела допустить, что этот человек, который приносил мне кофе и шептал подсказки на парах и ни разу не повысил голос, мог стоять надо мной в темноте в чёрных перчатках. Олег. Мой друг. Единственный, кто сел рядом, когда никто не садился. И я посмотрела на его нос, как посмотрела бы на подозреваемого в полицейском протоколе, и мне тошно от себя, от собственной паранойи, которая теперь находит угрозу в каждой тени и в каждом знакомом лице.
— С рукой что случилось? — спрашивает он, кивая на лангет, и в его голосе та тёплая мягкая интонация, которую я знаю три месяца, которая всегда звучала как забота.
— Упала. Неудачно.
— Перелом?
— Два пальца. Ничего серьёзного.
Он качает головой сочувственно, с прищуром, и его рука на секунду тянется к моей, и останавливается, и возвращается на место, и этот жест, протянутая и отдёрнутая рука, выглядит как деликатность, как уважение к моему пространству. Я принимаю его так, как принимала раньше, не вглядываясь и не проверяя, потому что голова всё ещё кружится и пахнет кардамоном. И потому что мне стыдно. Стыдно за взгляд на его нос, стыдно за подозрение, которое длилось секунду, но успело оставить след, и я улыбаюсь ему шире, чем нужно, компенсируя и заглаживая вину, о которой он не знает.
Пара идёт. Слайды сменяют друг друга. Олег конспектирует, иногда наклоняется ко мне и шёпотом комментирует график, который преподаватель нарисовал с ошибкой в оси Y, я улыбаюсь, киваю, и записываю что-то в тетрадь, всё привычно и безопасно. И мир продолжает быть розовым, потому что мои губы до сих пор припухшие, и язык находит место, где его пирсинг прошёлся по корочке, и от этого прикосновения по телу проходит тёплая волна, которая мешает сосредоточиться на себестоимости чего бы то ни было.
— На обеде снова с Артёмом сядешь? — спрашивает Олег, не поднимая глаз от экрана, и его голос ровный и спокойный, как тон человека, который интересуется расписанием, а не чувствами.
— Да, — отвечаю я. — Прости.
— Не извиняйся. Видно же, что тебе с ним хорошо.
Он улыбается, и ямочки на месте, всё нормально, и он возвращается к конспекту, я возвращаюсь к слайду.
Проходит десять секунд. Двадцать. Полминуты, за которые преподаватель переходит от структуры себестоимости к методам ценообразования и рисует на доске формулу с тремя переменными. И мысль поднимается из-под розового тумана медленно, как тёмный предмет всплывает со дна водоёма, сначала неразличимый, потом обретающий контуры, потом чёткий и невозможный, и когда он достигает поверхности, розовый мир лопается, как мыльная плёнка, и воздух становится ледяным.
Артёмом.
Он сказал «с Артёмом».
Не «с Рэмом». Не «с этим парнем». Не «с байкером» и не «с твоим другом». «С Артёмом». По имени, которое в этом университете не произносит никто, потому что для всех он Рэм, и «Артём» не существует нигде, кроме пространства между ним и мной, тихого, интимного: в переписке, в шёпоте, в крике, который вырвался из моего горла, когда чужая перчатка зажимала мне рот.
Единственное место, где я произносила «Артём» вслух, — дома.
Формула на доске расплывается. Переменные теряют значение. Ручка в моих пальцах останавливается, и стержень вдавливается в бумагу, оставляя тёмное пятно, которое расползается по волокнам, и я не двигаюсь, и не дышу, и пытаюсь найти объяснение, любое, которое не ведёт туда, куда ведёт. Он мог услышать в столовой, но в столовой я не называла Рэма по имени, ни разу, я уверена, как уверена в том, что дважды два четыре и что у меня сломаны два пальца. Я перебираю каждый эпизод, каждый момент, в котором мы были втроём, и ни в одном из них моё горло не выпустило слово «Артём» в присутствии Олега.