Олег достаёт телефон. Опускает глаза на экран. Его лицо не меняется, ямочки на месте, линия рта мягкая, всё ровно и спокойно, ни одна мышца не дёргается, и в этой неподвижности, в этом абсолютном контроле над каждым миллиметром лица при виде слов на экране больше ужаса, чем в любом крике.
И он медленно поворачивается ко мне.
Глава 24. Мила: Побег
Его лицо не меняется.
Вот что страшнее всего: не движение, не угроза, не слово, а отсутствие реакции, абсолютный штиль на поверхности воды, под которой что-то огромное и тёмное сместилось и развернулось. Он смотрит на меня теми же глазами, с теми же ямочками, с тем же наклоном головы, с которым спрашивал, как прошёл день. И я вижу, как его зрачки проходят по моему лицу, не быстро и не медленно, а с той выверенной скоростью, с которой сканер считывает штрих-код. И понимаю: он не удивлён. Он знал, что этот момент наступит. Он к нему готов.
Я нет.
Тело действует раньше головы. Руки сгребают тетрадь, ручка соскальзывает с парты и падает на пол со стуком, который в тишине аудитории звучит как выстрел стартового пистолета. Я встаю, и стул отъезжает по линолеуму с визгом, который заставляет передние ряды обернуться, и учебник сваливается со стола следом за ручкой, и я наклоняюсь за ним, и пальцы не слушаются. Здоровая правая рука промахивается мимо корешка, потому что мелкая моторика сдохла, умерла в ту секунду, когда из кармана белой рубашки донёсся звук уведомления. Я хватаю учебник со второй попытки и запихиваю в рюкзак, и молния не закрывается, потому что ткань лезет в зубцы, и я дёргаю её, и рюкзак рвётся, и мне плевать.
— Камилла, — голос преподавателя, сухой, с нотой раздражения, потому что его слайд о ценообразовании перебили стуком падающей канцелярии. — Вы куда собрались? У нас ещё час.
Я не отвечаю. Рюкзак на одном плече, тетрадь торчит из незакрытой молнии, левая рука в лангете прижата к груди, и я иду к двери, между рядами, мимо парт, мимо людей, которые смотрят и не понимают. Мои ноги работают на автопилоте, как шасси самолёта, который катится по полосе, ещё не зная, хватит ли разгона. А за моей спиной тишина.
Я чувствую его взгляд затылком.
Не горячий и не жгучий, а холодный и ровный, он проходит по моей спине от шеи до поясницы и не отклоняется ни на градус, и каждый мой шаг к двери проходит под этим лучом, и я знаю, что он не моргает, знаю с той же иррациональной уверенностью, с которой знаешь, что за спиной открыта дверь, даже если не оборачиваешься, потому что воздух оттуда другой, и пространство оттуда давит иначе. И моё тело, научившееся за последние недели считывать опасность быстрее, чем мозг формулирует мысль, моё тело кричит: он смотрит, он не отвёл глаз, он провожает тебя до двери, как охотник провожает птицу, которая поднялась с ветки.
— Камилла! — преподаватель повышает голос. — Я к вам обращаюсь!
Я толкаю дверь плечом, она тяжёлая, деревянная, с пружиной, которая сопротивляется, и выхожу в коридор. Дверь закрывается за мной с мягким хлопком, который отрезает аудиторию, и слайды, и голос преподавателя, и человека на моём ряду с ямочками на щеках и тональным кремом на лице.
Коридор. Линолеум, стенды с расписанием, лампы дневного света. Я стою, и воздух входит в лёгкие рывками, судорожными мелкими порциями, которых не хватает, и тело требует кислорода, а горло пережато, и диафрагма не слушается. Из груди выходят звуки, короткие и сдавленные, похожие на икоту, и я прижимаю ладонь ко рту, потому что нельзя, не здесь, не сейчас.
Оборачиваюсь.
Дверь аудитории закрыта. Прямоугольное окошко в двери, и сквозь мутное стекло я вижу ряды голов, склонённых над тетрадями, и спину преподавателя у доски. И в третьем ряду, у прохода, неподвижный силуэт, который не конспектирует и не смотрит на доску, а сидит, развернувшись корпусом к двери, и его глаза встречают мои.
Я бегу.
Не иду быстрым шагом, не ускоряюсь постепенно, а бегу, сразу, с места, как бегут от того, что уже случилось и чего нельзя отмотать. Кроссовки бьют по линолеуму, рюкзак хлопает по лопатке, тетрадь вываливается из молнии и шлёпается на пол, и я не останавливаюсь и не подбираю. Лестница, перила, ступени вверх, через одну, левая рука в лангете бьётся о бедро при каждом прыжке, и боль в сломанных пальцах возвращается, свежая и ослепляющая, но ноги не останавливаются, ноги несут меня выше, потому что этажом выше он, и сейчас в мире существует только одно безопасное место, и у этого места есть имя.