— Это Олег, тот медовый, с латте. — Пауза, в которую он опускает телефон и смотрит на меня: — В какой аудитории у вас пары?
— Сто семьдесят четыре, — отвечаю я, и мой голос хриплый, как будто его тёрли наждаком.
Телефон возвращается.
— Аудитория сто семьдесят четыре, второй этаж, левое крыло. Его нужно задержать. Не бить. — Его челюсть двигается, и пауза перед следующим словом длится секунду дольше, чем нужно. — Просто задержать. Я вызываю полицию.
Отправляет. Набирает номер полиции, и пока идут гудки, его свободная рука находит мою правую, берёт, переплетает пальцы, сжимает, и он звонит, и говорит, и его голос в трубке чёткий и фактологический:
— Добрый день, я хочу сообщить о лице, совершившем нападение. Сегодня в отделении было подано заявление, номер не помню, потерпевшая Камилла Азарова. Мы установили нападавшего. — Пауза. — Как его фамилия?
— Песков.
— Олег Песков, студент, специальность гостиничное дело, — и он называет адрес университета, и номер корпуса, и этаж, и аудиторию. Пока он говорит, его большой палец гладит тыльную сторону моей ладони, вперёд и назад, и он не осознаёт этого, я вижу по его глазам, которые смотрят в стену перед собой, сфокусированные на голосе в трубке. Его рука делает это сама, отдельно от мозга, потому что его тело помнит, что моё рядом, и заботится о нём на уровне рефлекса, даже когда сознание занято координатами и фамилиями.
Он заканчивает звонок. Поднимает мою руку к губам, прижимает костяшки к своему рту, секунду, две, и его губы горячие, и дыхание проходит через мои пальцы, и он закрывает глаза, и от его ресниц на моей коже щекотно. В этом жесте всё, что он не сказал: и страх, и злость, и облегчение от того, что я здесь, что я добежала, что между мной и тем, кто только что сидел рядом, теперь лестничный пролёт, закрытая дверь и его тело.
Телефон вибрирует. Он смотрит на экран. Лёха.
— Да, — говорит он, и слушает, и его лицо каменеет, медленно, как каменеет гипс, который был мягким и тёплым, и становится твёрдым и неподвижным. — Понял. Понял.
Отключается.
— Его нет в аудитории, — говорит он, и каждое слово отдельное, как ступенька. — Преподаватель сказал, что ушёл сразу за тобой.
Дрожь возвращается. Не мелкая, не та, с которой можно жить, а крупная, от которой зубы стучат и лангет на левой руке подрагивает, как стрелка сейсмографа, и я оглядываюсь на лестницу, вниз, на площадку второго этажа, где лампа мигает и зелёные стены уходят в поворот, за которым коридор, и аудитории, и любая из дверей, за которой он может стоять, потому что он знает это здание, знает расписание, знает, где я бываю, знает всё.
— Он может быть где угодно, — говорю я, и голос тонкий, и я ненавижу его за эту тонкость, ненавижу себя за то, что два сломанных пальца и тональник на чужом воротнике могут превратить меня в это дрожащее существо, которое не может пройти по коридору собственного университета. — Он может быть внизу, в коридоре, на парковке, он знает, где я живу, Артём, и он знает, что ты за стеной, и если он придёт, он…
— Мила.
— …он может прийти к тебе, потому что теперь он знает, что ты знаешь, и он…
— Мила, — повторяет он, и его руки ложатся мне на плечи, и давление его ладоней, ровное, симметричное, тёплое, останавливает слова в горле, как стоп-кран останавливает состав. — Посмотри на меня.
Я смотрю. Его глаза близко, тёмные, с расширенными зрачками, и в них нет паники, нет суеты, нет ничего, кроме того, что я видела на его лице, когда он менял мне замок: сосредоточенность, методичность, последовательность действий, выстроенных в голове быстрее, чем рот успевает их озвучить.
— У меня есть дача, — говорит он. — За городом. Тихо, забор, соседи через три участка. О ней он не знает, потому что о ней не знает никто, кроме ребят. Мы поедем туда. Сегодня. Сейчас. Пока его не найдут.
Я киваю. Быстро, рывком, потому что любое место, которое не здесь и где нет зелёных стен и мигающих ламп и коридоров, в которых может стоять человек с ямочками, любое такое место сейчас звучит как воздух для тонущего.
Он смотрит вниз, на свою левую ногу в кроссовке, под которым бинт и содранная стопа, и его рот дёргается, и он выдыхает через нос с тем коротким злым звуком, который означает, что реальность не совпала с его планом.
— На байке с ногой не вариант, — говорит он и набирает номер. Один гудок. Полтора.
— Рэм! Мы тут как раз обсуждаем, куда намылился этот хр…
— Санёк. Нужны твои услуги таксиста.
— Ого. Ты попросил. Свидетели! Зафиксируйте.
— На дачу.
— Ага. — Пауза, короткая, в которую из Санька уходит весь клоун и остаётся человек. — Понял. Сколько у меня?