— Пятнадцать минут.
— Буду за десять. Парковка у второго корпуса?
— Да.
Шорох, сдвинутый телефон, другой голос, суше и холоднее, с интонацией человека, который формулирует условия договора:
— Рэм. — Это Дэн. — Мы с Маратиком и Лёхой подъедем. Шашлык возьмём, пива. Повод подходящий.
Рэм смотрит на меня. Я дрожу, мелко и непрерывно, и мои пальцы вцепились в ткань его футболки на животе, и разжать их я не могу, потому что если разожму, то упаду или побегу, и оба варианта хуже, чем стоять здесь и держаться за единственное твёрдое в мире.
— Да, — говорит он в трубку, не отрывая от меня взгляда. — Расслабиться не помешает.
Отключается. Убирает телефон в карман. Обеими руками берёт моё лицо, бережно и невесомо, как вчера, и его большие пальцы проходят по моим скулам, стирая мокрые дорожки, и от его ладоней пахнет металлом и утренним кофе.
— Дыши, — говорит он.
И я дышу, потому что это всё, что я могу сейчас, довериться ему и дышать. Вдох, его ладони на моих щеках. Выдох, его лоб на моём лбу. Вдох, его запах, хвоя, бензин. Выдох, его сердце, которое я слышу даже без уха на груди, через два сантиметра, которые наши тела не могут сократить, потому что между нами лангет и его подбородок и мои мокрые ресницы.
— Дыши, — повторяет он, тише и ближе, губами у моего виска. — Я здесь. Он тебя не достанет. Ни сегодня, ни завтра. Ни-ког-да. Я рядом, слышишь?
Я слышу. И дышу. И его ритм входит в мой, не вытесняя, а заполняя, и дрожь не уходит, но становится терпимой, становится фоном, с которым можно спуститься по лестнице, пройти по коридору, выйти на парковку, сесть в машину и уехать из места, где стены пахнут мелом, а воротники рыжеют тональным кремом.
Он берёт мою правую руку. Переплетает пальцы. И ведёт вниз по ступеням, медленно, подстраиваясь под мой шаг, и его хромота на левую ногу совпадает с моей дрожью, и мы оба неровные, оба раненые, и мы оба идём.
У выхода из корпуса солнце бьёт по глазам, резкое, майское, с теплом, которое ложится на кожу как чужая ладонь, и я щурюсь, и его плечо заслоняет свет, и в его тени мне легче. Он ведёт меня к парковке, и каждые три шага его голова поворачивается, вправо, влево, назад, коротко, без демонстрации, и я знаю, что он делает, потому что делала то же самое каждое утро после первого листа на коврике: он проверяет. Разница только в том, что теперь он знает, кого искать.
На парковке уже знакомая синяя машина, и Санёк за рулём, окно опущено, локоть наружу, и на его лице нет ни улыбки, ни шутки, только короткий кивок Рэму и взгляд на меня, быстрый, считывающий, от которого он отводит глаза первым.
— Подушка сзади, если что. Одеяло в багажнике. Я заправился.
Рэм открывает мне дверь. Я сажусь, и он садится рядом, с левой стороны, между мной и миром за окном, и его бедро прижимается к моему, и его рука ложится на мою руку, на лангет, на здоровые пальцы, которые торчат из-под белого гипса и которые он обхватывает своими, осторожно и тепло.
Рядом плюшевый Григорий, и я рада его видеть, как старого знакомого.
Санёк заводит двигатель, машина трогается. Кампус уплывает назад: деревья, скамейки, крыльцо, у которого я спотыкалась о бордюр, парковка байков, где нет байков Рэма и Санька, и всё это становится меньше, и дальше, и тише. За стеклом уже не кампус, а улица, светофоры, машины, обычный городской день, в котором люди едут по делам и не знают, что в синей машине на заднем сиденье девочка с двумя сломанными пальцами прижимается к парню с содранной стопой, и оба молчат, и обоим больно, страшно и тепло.
Санёк ведёт молча. Не включает музыку, не шутит, не комментирует маршрут, молчит, и его тишина объёмная, уважительная, тишина человека, который умеет занимать пространство смехом и который выбрал его не занимать. Только один раз, на длинном светофоре, он смотрит в зеркало заднего вида, встречает мой взгляд и говорит:
— Доедем быстро. Дорога нормальная.
Я киваю. Он кивает в ответ и смотрит на дорогу.
Город заканчивается. За окном поле, потом лес, потом просёлочная дорога с колеёй, по которой авто переваливается с боку на бок, и каждый толчок отдаётся в моей руке, и Рэм чувствует, как я морщусь, и сдвигает мою левую кисть себе на бедро, придерживая за запястье.
Его телефон вибрирует. Он смотрит на экран, читает, и его лицо не меняется, но пальцы на моём запястье сжимаются на долю секунды сильнее.
— Полиция приехала в универ, — говорит он. — Лёха написал. Его на месте нет, ищут.
Я закрываю глаза. Его пальцы на моём запястье ослабевают, и его большой палец находит точку на внутренней стороне, где моя кожа тоньше всего и где мой собственный пульс колотится, частый, испуганный, и он держит палец на этой точке.