На четвёртом чурбаке я чувствую её взгляд.
Не оборачиваюсь. Не нужно, я и так знаю, что она смотрит. Воздух со стороны веранды становится плотнее, теплее, словно между нами натягивается нить, и каждый мой замах проходит по ней вибрацией, которую она принимает на том конце.
Ставлю пятый чурбак. Замахиваюсь. Колун входит, дерево раскалывается с хрустом, и я слышу за спиной тихий звук. Не вздох и не выдох, что-то среднее, сдавленное. Мой рот растягивается в ухмылке, которую она не видит. В последнее время я вообще непозволительно часто улыбаюсь, и причина сидит прямо у меня за спиной. За сегодня я успел улыбнуться дважды: когда она кинула в меня подушкой и когда увидел трусы с медведем. И мне этого мало.
Шестой чурбак.
Поворачиваюсь вполоборота, якобы размять шею. Наклоняю голову вправо, влево, перекатываю плечами и напрягаю мышцы спины чуть больше, чем требуется для разминки. Ровно настолько, чтобы они собрались, прорисовались под мокрой кожей с татуировками. Краем глаза вижу: она закусила губу.
Нижнюю, раненую. От вида её зубов на этой губе, от того, как она вжалась в спинку кресла и подтянула одеяло выше, пытаясь спрятаться от собственного взгляда, мне хочется бросить колун. Пересечь двор в четыре шага и положить ей руку на затылок.
Вместо этого я поднимаю колун обеими руками, медленно, с оттяжкой, позволяя бицепсам вытянуться. Я делаю то, чего не делал ни перед кем в жизни и от чего мне самому хочется провалиться сквозь землю: я красуюсь. Осознанная демонстрация мышечной массы перед девушкой, которая сидит в десяти метрах с двумя сломанными пальцами и одеялом до подбородка.
С веранды доносится звук, который она пытается задушить рукой и не успевает: короткий задыхающийся смех с прорвавшимся всхлипом. Она закрывает рот ладонью, её глаза над пальцами блестят, плечи трясутся, одеяло сползает. Смех выходит через нос и зажатые губы, и мне хорошо.
Так хорошо от этого звука, что содранная стопа перестаёт болеть, а колун в руках становится легче. Мир перестаёт быть местом, в котором её сталкер ходит по улицам с замазанным носом.
Опускаю колун. Чурбак разлетается. Оборачиваюсь, вытираю лоб предплечьем и смотрю на неё прямо, без игры:
— Заявки принимаются. Если нужен конкретный ракурс.
— Невыносимый, — говорит она из-под ладони. Голос дрожит от смеха, счастливый, и это пока лучшая версия «невыносимого».
Набираю охапку тяжёлых, пахнущих берёзой поленьев. Белая кора крошится на грудь и прилипает к мокрой коже. Несу в дом, к старому кирпичному камину. Укладываю поленья, сминаю газету, поджигаю. Огонь берётся не сразу, дым идёт в комнату. Я открываю заслонку шире и жду: пламя находит путь, дымоход начинает тянуть, дрова занимаются.
Ночью здесь будет холодно. Стены бревенчатые, продуваемые, ей нужно тепло. И я буду рядом, потому что вариант, в котором меня нет рядом, не вариант.
Звук моторов. Не один, а несколько разных, но все мощные, счастливые обладатели литровых двигателей. Выхожу на веранду.
Маратик первый, на белой хонде, вымытой до хирургического блеска. За ним зелёный мотоцикл ниндзя Дэна, яркий, как попугай на похоронах, с Аней на заднем сиденье. Её волосы из-под шлема хлещут по ветру. Лёха на чёрном байке, тёмном и быстром.
И последним, на чёрно-синем байке, Кир. Заметил суету в чате своры и решил не оставаться в стороне.
Он стягивает шлем левой рукой за визор, движением от лба назад, так же, как я. Но я ему об этом не скажу, потому что тогда он перестанет. Ростом под два метра, с острым лицом и тёмным, тяжёлым взглядом исподлобья, он выглядит сильно старше своих восемнадцати. Школьник, от которого фонит совершенно недетской угрозой.
Аня спрыгивает с байка, стягивает шлем. За её спиной висит рюкзак, набитый так, что молния натянута дугой. Она проходит мимо Дэна к веранде быстрым, целенаправленным шагом, опускается рядом с креслом на корточки и берёт Милу за здоровую руку. Говорит что-то тихо, от чего Мила кивает и улыбается маленькой, благодарной улыбкой. У меня дёргается что-то в грудине.
Аня открывает рюкзак, показывая Камилле. Тёплый оверсайз-свитер, в который Мила сможет влезть, не задевая лангет. Леггинсы. Толстые шерстяные носки с каким-то безумным узором, от которого Мила фыркает. Ещё какая-то одежда. Спрей против клещей, термос с чаем, резинки для волос, зубная щётка. Прокладки в боковом кармане.
Вещи, о которых я не подумал. О которых думает женщина, когда знает, что другая уехала не из дома, неизвестно насколько, в чём была. Аня перехватывает мой взгляд и пожимает плечом. Этот жест говорит «не за что» без слов. Я киваю, и от этого обмена, который длится полсекунды, у меня отпускает в плечах.