— А если сюда заявится?
— Не заявится.
— А вдруг?
— Тогда он сделает вторую самую большую ошибку в своей жизни, потому что у меня будут законные основания донести до него кулаками всё, что я о нём думаю.
Кир кивает. Ставит стакан, берёт следующий.
Лёха, не говоря ни слова, обходит участок по периметру: забор, калитка, задняя стена сарая, проход между домом и деревьями. Возвращается к мангалу и берёт на себя шампуры. Я знаю, что он запомнил каждый угол, каждую слепую зону, каждое место, откуда можно подойти незамеченным. Лёха видит пространство, тени и линии обзора.
Санёк молчит двадцать секунд. Личный рекорд. Потом смотрит на меня:
— Я только сейчас понял, что мы сегодня все собрались, потому что твоей девушке угрожает конченный урод. Девушке, Рэм. Возлюбленной, типа.
Я подбрасываю ветку в костёр. Искры летят вверх, в яблоневые ветки.
— Да.
— «Да», — повторяет Санёк, обращаясь к небу. — Просто «да». Уточню, ты же тот самый Рэм? Который два года на вопрос «как дела» отвечал «терпимо». Который отшивал девушек, стоило им заговорить о прогулках, кино или кафе. У которого интим был пунктом в списке на неделю: продукты, стирка, секс, счётчики за свет.
— Готов послушать комментарии, — отзываюсь я.
— Просто интересно, как же ты так… занырнул.
— Ага, первый раз и сразу в глубину, — говорит Дэн, вытирая руки о джинсы. — С разбега. Без жилета. Не то чтобы я завидовал. Мне на мелководье неплохо: тепло, приятно, можно лежать на спине и не думать, доплывёшь ли обратно.
— Ты когда-нибудь хотя бы пытался нырнуть? — спрашивает Санёк.
— Ты сейчас про прямой или переносный смысл? В любом случае, я красиво лежу на поверхности. Это отдельное искусство. Не всем дано.
Дэн говорит это, растянувшись на траве. Он действительно красивый и носит это знание не как корону, а как любимую куртку: привычно и с удовольствием. Он не ныряет не из страха, просто ему пока хватает.
— А я, — Санёк поднимает бутылку пива, — когда-нибудь обязательно влюблюсь. Во что-нибудь кроме музыки и мотоцикла. А пока девушек вполне можно уважать, смешить и удовлетворять без того, чтобы оформлять эмоциональную ипотеку.
Он говорит легко, но за этой лёгкостью стоит человек, который точно знает свои границы и честен с каждой девушкой. Санёк не обещает того, чего не может дать.
— Маратик? — Санёк поворачивается.
Маратик отпивает чай. Его лицо в косом вечернем свете выглядит мягким, почти ангельским. Но за ним прячется человек, способный анатомически правильно разобрать оппонента на составные части и вернуться к чаю, не пролив ни капли.
— Даже не начинай.
— Ну с тобой всё ясно, — хмыкает Санёк. — Девушки бегают за тобой чуть медленнее, чем убегают. А ведь ты их даже не преследуешь. Просто вдруг понимают, что пора линять. Магия.
— Я умею производить впечатление.
— Лёх. А ты? Влюблялся когда-нибудь?
Лёха проверяет мясо. Не поворачивается. Потом коротко бросает через плечо:
— Встречался. В старших классах. Два раза. Все тогда встречались. Попробовал.
Пауза. Шампур возвращается на мангал.
— И?
— Не понял прикола.
Для Лёхи это целая лекция.
— Это честно, — тихо замечает Маратик.
Санёк кивает. Без подколов.
— Кир.
Кир останавливается, ставит вымытый стакан. Его крупные руки с татуировками до закатанных рукавов замирают. Он поворачивается к Саньку. Острые скулы, тяжёлая челюсть, взгляд исподлобья.
— Отношения меня не интересуют, — говорит он тоном констатации.
— Вообще? — спрашивает Дэн с травы.
— Вообще. — Кир берёт следующий стакан. — Каков шанс найти человека, с которым будет такое взаимопонимание, что я пущу его в своё личное пространство? Мизерный. Я не готов размениваться на меньшее ради того, чтобы было «как у всех».
Его слова падают в тишину тяжело и веско. Санёк закрывает рот, Дэн перестаёт улыбаться, а Маратик смотрит с уважением.
— Был влюблён, — вдруг добавляет Кир. — Один раз. Сильно.
Санёк замирает с бутылкой у рта.
— Подруга детства. Жили в одном дворе, знал её с четырёх лет. Учились в одном классе. Наши родители близко дружили. Она часто гостила у нас.
Голос Кира ровный, но костяшки пальцев, сжимающих стакан, белеют.
— Мне исполнилось одиннадцать. Я был слишком мягким и хрупким для мальчика. Голос высокий, рост нет. Недоразвитый. Меня дразнили в школе, а она меня отбивала. И мне было стыдно, что я такой.
Кир умолкает, хлопает по карману и выуживает сигарету.
— Как-то мы строили дом из лего, и она болтала о том, какие мальчики невозможные, громкие, грубые и глупые, как ей неприятно с ними общаться. И что я единственный, с кем ей нравится проводить время. И я тогда подумал, очень ярко это помню, что готов всю жизнь оставаться мелким и слабым, лишь бы она была рядом. Просто быть в одном пространстве с ней — всё, что было нужно.