— Очевидно, генетика распорядилась иначе. Но вы же не из-за этого перестали общаться? — без иронии спрашивает Санёк.
— Её мама умерла. Нам было двенадцать. Она уехала к отцу, и с тех пор мы ни разу не виделись. Я писал ей, но она не ответила.
Костёр шипит.
— А потом умер мой папа. И всё.
Мы все понимаем, что «всё» — это не конец, а начало того Кира, которого мы знаем сейчас. Закрытого, забитого татухами, с тяжёлым взглядом.
— Ну а более… взрослый опыт? — осторожно спрашивает Дэн.
Кир прошивает его мрачным взглядом. Дэн рефлекторно отклоняется.
— Подвозил девушку. Она заметила, что у меня стоит. И настояла.
— На чём, прости? — невинно уточняет Санёк, хотя всё понятно.
— На минете. На парковке. — Кир вешает полотенце на перекладину. — Судя по всему, она знала, что делала. В отличие от меня. Опыт любопытный, но повторять желанием не горю.
Тишина.
— «Любопытный». «Желанием не горю», — повторяет Санёк. — Мне вот ни разу не предлагали минет на парковке, а ты рассказываешь об этом как о посещении армейского стоматолога.
— У стоматолога предупреждают.
Ни тени юмора на остром лице Кира. Дэн давится пивом, Санёк хлопает себя по колену от смеха.
— Это с тех пор ты двоек не возишь? — спрашиваю я.
Кир коротко кивает. Один раз.
— Значит, хранишь местечко для особенной. Всё будет, Кир, — серьёзно говорит Санёк.
— Ой да заткнись.
Разговор рассыпается на мелкие куски. Дэн травит байки, Маратик сыплет статистикой, Лёха качает головой у мангала. Я облокачиваюсь на спинку старого дивана на веранде и закуриваю. Дым уходит вверх, в вечернее небо. Воздух пахнет мясом, углями и яблоневым цветом.
Дверь дома открывается.
Аня выходит первой с ведром мутной воды, выплёскивает её в крапиву. За ней появляется Мила. Она переоделась: песочный свитер до середины бедра, волосы убраны в высокий хвост, лицо свежее. На губах неуверенная улыбка.
Закат алеет за яблонями, и этот свет ложится на кожу Милы, делая всё теплее. Аня привычно облокачивается на плечо Дэна, и они стоят рядом, двое людей, которые настолько же не вместе, насколько близки.
Мила делает шаг с крыльца, и я перехватываю её, обхватываю сзади. Ладони на её животе поверх свитера. Наклоняюсь и целую её шею, мягкую, пахнущую мылом и мятой. Чувствую пульс. Перехожу к щеке, к виску, к волосам. Вдыхаю глубоко, и её запах заполняет пустоту, скопившуюся за эти часы.
И тело выставляет счёт.
Кровь тяжело уходит вниз. Это естественно и правильно: она здесь, она в безопасности. Моё тело, которое работало в аварийном режиме, получает сигнал «можно» и немедленно конвертирует весь накопленный стресс в единственную валюту, которую знает.
Мила это чувствует. Спина каменеет, дыхание сбивается. Она медленно оборачивается в кольце моих рук. Смотрит на меня снизу вверх.
Мой язык на автомате проходит шариком пирсинга по задней стороне зубов. Зрачки Милы следят за моим ртом.
Я наклоняюсь к её уху:
— Прикрой меня. Иначе Дэн с Саньком до ночи не отстанут.
Она закусывает разбитую губу. Делает это осознанно, зная, как на меня это действует. Разворачивается лицом ко двору, спиной ко мне, и чуть отступает. Её ягодицы плотно прижимаются к моему паху, и мир по краям белеет.
— Ах ты… — глухо выдыхаю я, маскируя неконтролируемый стон кашлем. Жмурюсь.
— Рэм, всё в порядке? — доносится голос Кира.
— Да, — хриплю я. — В горле пересохло. Кинь воды.
Кир бросает бутылку. Ловлю одной рукой, вторая намертво впилась в её талию. Мила не двигается, и от этого мне только хуже. Пью ледяную воду, часть выливаю на лицо, пытаясь думать о сопромате. О чём угодно.
Снова наклоняюсь к ней:
— Камилла. Если я буду хотеть тебя ещё сильнее, мне грозит смерть мозга от недостатка кровоснабжения. Ты уверена, что тебе именно это нужно?
Она чуть поворачивает голову.
— Я совсем не этого хочу, — говорит она тихо.
— А чего ты хочешь?
Пауза.
— Нет, не так. — Мой голос ломается. — Ты хотя бы сама знаешь, чего хочешь?
Она оборачивается полностью, лицом ко мне. Смотрит в упор расширенными зрачками, в которых отражается закат. В них нет ни грамма прежней неуверенности.
— Я ещё никогда так ясно не понимала, чего хочу, — тихо говорит она.
Она делает короткий шаг навстречу, стирая те миллиметры, что ещё оставались между нами. Ладони ложатся мне на грудь, скользят вверх по горячей коже к плечам. Она приподнимается на мысках, теперь прижимаясь ко мне спереди, всем телом, бедро к бедру, живот к животу. От того, как идеально она вписывается в моё напряжение, у меня окончательно выбивает пробки.